«НЕВИДИМЫЙ ФРОНТ»

Дата: 
12 мая 2016
Журнал №: 
Рубрика: 

В год 75-летия начала Великой Отечественной войны издательство «Молодая гвардия» выпускает книгу доктора исторических наук Юлии Кантор «Невидимый фронт. Музеи России. 1941–1945 гг.». В книге рассказывается о государственной политике в отношении музеев в предвоенное и военное время и о подвиге музейщиков, спасавших коллекции порой вопреки воле власти. С автором встретилась наш специальный корреспондент в Санкт-Петербурге.

Текст: Наталия Савощик

Упаковка вещей в Эрмитаже. 1941 г.

Это серьёзное исследование – результат многолетних изысканий в архивах десятков российских музеев и кропотливой работы в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) и других российских и зарубежных архивах.

Замысел этой книги Юлия Зораховна Кантор – специалист по социальной и политической истории России первой половины XX века, специалист по советско-германским отношениям в период между Первой и Второй мировыми войнами, руководитель Историко-инфор-мационной службы Государственного Эрмитажа – вынашивала несколько лет.

В нашем обществе мало знали и широко почти не говорили о деятельности музеев СССР по подготовке к эвакуации в случае войны, о перебазировании части коллекций на восток, о работе по сохранению фондов в тыловых хранилищах. Даже, казалось бы, многократно описанная трагическая тема судьбы культурных ценностей на оккупированных территориях нашей страны, увы, имеет огромное количество белых пятен. Юлия Кантор, по её собственному выражению, о создании книги на эту тему задумалась после многократного, порой случайного «зондажа»:

– Идея книги рождалась из серии моих как бы не связанных между собой исследований, когда мне стало понятно, что из мозаичных осколков пока не удаётся сформировать целостную картину. Сначала «копнула» в Великом Новгороде, потому что это древнейший русский город, первая сокровищница. Потом  в Пскове, который в этом смысле поскромнее, но тоже сокровищница. «Копнула» в Петербурге-Ленинграде: почему Эрмитаж успел подготовиться к эвакуации, а многие другие музеи не успели? Откуда бралась тара? Почему для вывоза коллекций в тыл выделяли, мягко говоря, недостаточное количество железнодорожных вагонов? Почему тщательно упакованные и готовые к эвакуации музейные ценности даже при наличии транспорта так и не были вывезены и попали к немцам? Как получилось, что «точки прибытия» многих художественных ценностей были не согласованы? Вот на все эти и другие сложные вопросы мне и хотелось найти ответы.

Укрытие музейных ценностей в Александровском дворце. Царское село. 1945 г.
Музейное хранилище филиала Государственной Третьяковской галереи в Оперном театре Новосибирска. 1942 г.

Есть ещё моменты. К большому сожалению, об этом вообще не говорили. Я сейчас не буду комментировать, по каким причинам, говорю лишь о фактах. Подчеркну только: всё это подтверждено архивными документами. И выясняется следующее. Во-первых, планы по эвакуации всех музеев Народным Комиссариатом просвещения были окончательно сформированы ещё в 1932–1936 годах, но, несмотря на это, в 1939-м музейщики неоднократно направляли письма в Наркомпрос и Генеральный штаб с просьбой пересмотреть планы «разгрузки музеев» – так в документах именовалась эвакуация, подразумевающаяся в случае войны. И дважды ими были получены отказы с отповедью, что это паникёрские настроения, социальный пессимизм и так далее. Я нашла эту чудовищную по нервности переписку в ГАРФе. И, что характерно, обращались к властям Дальнего Востока и Ленинграда, в приграничные регионы. Просили увеличить, во-первых, количество экспонатов, подлежащих вывозу в экстренной ситуации, во-вторых, установить их очерёдность и, в-третьих, чётко обозначить эвакуационные базы в регионах. Ничего этого сделано не было.

Почему эти письма появились именно в 1939 году? Потому что музейщики, в отличие от политиков, прекрасно понимали, что Пакт о ненападении и последовавший за ним Договор о дружбе и границе, подписанные СССР и Германией, отнюдь не панацея, убеждена Юлия Кантор.

– И всё-таки музейщики на свой страх и риск начинают готовить коллекции к эвакуации, упаковывая в первую очередь самое ценное в художественном отношении, – продолжает историк.

Исключением, по словам автора книги, был Эрмитаж – счастливым исключением. Он оказался более подготовленным к началу Великой Отечественной войны, так как советско-финская война 1939–1940 годов была своеобразной «репетицией» на случай экстренных ситуаций, и некоторые меры по обеспечению эвакуации и сохранению музейных ценностей предпринимались и властями (союзными и региональными), и музейщиками. Кроме того, у этого музея был опыт эвакуации в Первую мировую – и не только опыт, но и сохранившаяся «матчасть». Директор Эрмитажа академик Академии наук СССР Иосиф Орбели смог умело лавировать в общении с властями, добывая как бы для мирных, технических бытовых нужд дерево, упаковочные материалы (стружку, песок и др.). Кроме того, материалы, которые поставлялись в Эрмитаж для такелажных и других работ, частично оставлялись для упаковки – ящики и тому подобное. Всё это пригодилось уже в первые дни войны: Эрмитаж начал работы по упаковке экспонатов уже 22 июня. Кроме того, в музее после эвакуации ещё во время Первой мировой войны осталось очень много упаковочного материала.

Музей Черноморского флота. Севастополь. 1944 г.

– Конечно, когда начинаешь всем этим заниматься, понимаешь, что музейщики психологически и профессионально – вот что важно – были лучше готовы к войне, чем государство. Это неопровержимо. Потому что они по крайней мере понимали, что делать. И делали! А чиновники медлили, пребывали в растерян-
ности, так было упущено драгоценное время. Повторю: на свой страх и риск готовили коллекции к вывозу в тыл. И к консервации на месте, понимая, что всё вывезти будет невозможно. А когда война началась, вдруг приходит директива Наркомпроса: «Ценности при эвакуации разделить на три части». По каким критериям? Тяжесть? Художественная ценность? Драгоценные металы? Что? Критерии не указаны. И, как вы понимаете, не всегда ведь совпадают ценность художественная и ценность материальная. Во многих регионах это поставило музейщиков в тупик.

А ситуация с транспортом… Новгородским музеям дали вместо необходимых как минимум восьми вагонов полтора. Именно полтора, потому что в половине второго вагона ехал областнойпартийный архив. Я не хочу сказать, что не надо было архив вывозить. Надо было, потому что там были списки личного состава, иначе при наступлении немцев всех, кто стал бы известен, немедленно расстреляли. Надо было вывозить! Но планы не предусматривали вывоза всех коллекций – лишь малой части…

Непростительно долго господствовала идеологема «воевать мы будем на территории противника». А враг в сентябре 1941-го был уже под Москвой, в сентябре же началась и блокада Ленинграда, к этому времени были оккупированы Смоленск, Псков, Новгород… Раньше это был спецхран, сейчас документы, естественно, открыты, но не изучены практически, увы. И вот что в них можно прочитать: музеи уже готовы к вывозу, коллекции уже запакованы, но им не дают разрешения по крайней мере уже имеющееся, как-то подготовленное эвакуировать! Ещё одна причина: срочно вывозили оборонные предприятия – на всех не хватало ни вагонов, ни самих железнодорожных трасс…

Развалины Екатерининского дворца. Царское Село. 1944 г.

То же самое было и под Ленинградом. Какие-то музеи были частично закрыты, Петергоф, например, и Павловск, какие-то продолжали работать с началом войны. И ситуация была чудовищной – когда я читала, мне это было важно понимать! Например, когда немцы были уже в парке Александрия в Петергофе, сотрудники музея шли им навстречу. И что они успели вынести в Ленинград через Стрельну, то и успели. Всё остальное, что было подготовлено к эвакуации, вывезли оккупанты.

Или ещё – почти курьёзный случай, но со слезой. Ленинградский музей артиллерии, основанный ещё Петром Первым. Часть его коллектива осталась в Ленинграде, часть уехала в эвакуацию в Новосибирск. Так вот: в эвакуацию ехал один вагон, на нём было написано «Пушки». В вагоне – мортиры петровского времени. Ну так их и отправили на фронт. Развернули и отправили! Потом открыли, обомлели и вовремя перенаправили в тыл. А была с этим музеем и совершенно страшная история. Когда коллекции из Ленинграда прибыли в Новосибирск, то командующий Сибирским военным округом сказал, что ему ничего этого не надо и никаких помещений он не даст. А музей ведь военного подчинения. И власти гражданские сделать ничего не могут, естественно. Вот ройте себе землянки, покрывайте брезентом всё это барахло ваше и делайте, что хотите! И вообще вы все бездельники. Вы военные, а что же вы не на фронте? И там дошло до откровенного скандала. Начальника музея – у него было крайне неудачное для войны немецкое имя, его звали Ян Фрицевич Куске – сначала сняли, вызвали в Москву, потом разум всё-таки возобладал, и его вернули, помогли ему. Так ценнейшие эвакуированные экспонаты были спасены. Кстати, именно Яну Куске принадлежит инициатива, которая сначала распространялась только на Главное артиллерийское управление, а потом была экстраполирована на все музеи: собирать артефакты военного времени, в том числе и трофейное оружие. Ленинградские музейщики время от времени это уже делали, выезжая на места боёв. Но как система и руководство это инициатива именно Куске. Это опять же к вопросу о музейщиках.

Ещё одна тема исследований Юлии Кантор стала частью книги «Невидимый фронт. Музеи России 1941–1945 гг.»:

– У нас принято блокаду Ленинграда именовать «немецко-фашистской». Если быть точными, то она не фашистская, а нацистская, потому что фашизм был в Италии, а в Германии был нацизм как крайняя форма тоталитарного государственного устройства. И блокада была не только немецкая, но и финская тоже. Поскольку Финляндия вышла из войны в 1944 году, это избавило её от репарационных претензий в культурной сфере со стороны Советского Союза – «спасибо товарищу Сталину»! Это было беспрецедентно абсолютно! И нельзя об этом забывать. В Финляндии выставлены в нескольких музеях совершенно открыто – надо отдать должное финнам – самые разные коллекции: от уникальных древних карельских икон до финской, карельской этники и предметов декоративно-прикладного искусства, захваченных оккупантами в годы войны на территории Карелии и Ленинградской области. Это абсолютно легализовано.

 

Солдаты разгружают ящики с экспонатами Государственного Эрмитажа, возвращёнными из эвакуации в г. Свердловск. Ленинград. 1945 г.

Конечно, сейчас не может идти речь о возвращении этих вещей, подчёркивает Юлия Кантор, потому что в 1944 году Советский Союз и Финляндия подписали соответствующие соглашения. И это серьёзнейший просчёт советского руководства, убеждена она.

– Когда я начала этим заниматься, то попыталась понять, куда что было увезено. Сейчас можно по крайней мере, не претендуя на возврат, хотя бы идентифицировать ценности. Это вещи из Петрозаводска, из всего Заонежья, из Кижей – отовсюду. Нужно провести исследования и понять, что уничтожено,
а что вывезено и сохранено хоть в каком-то виде. Это ведь всё является частью мирового культурного наследия.

И ещё на один важнейший аспект указывает Юлия Кантор:

– Какую литературу вы ни возьмёте, даже самую новую, серьёзную академическую, вы везде встретите рефрен: «Спланированный нацистами (и это правда!) грабёж художественных ценностей». Самое главное, конечно, пригороды Ленинграда – это дворцы Петергофа, Пушкина, Павловска, Гатчины, а также Новгород, Смоленск, Истра, Клин, Ясная Поляна в Подмосковье, Новый Иерусалим, исчезнувший, стёртый с лица земли,и другие города, Крым. Я начала разбираться, что значит «спланированный грабёж». Если он спланированный, значит, были планы. Это первое. Второе: планы эти до 43-го года, по идее, должны были быть в неизменённом состоянии, потому что фронт до Сталинградской битвы – за редким исключением к нему относится зима 1941 года, когда фашисты были отогнаны от Москвы, – сдвигался на восток. И эти вещи, «художественные ценности», должны были куда-то увозить.

– Пути вывоза известны – рассказывает Юлия Кантор, – и они прослеживаются. Даже при том, что в деле вывоза ценностей были разные конкурирующие структуры (ведомство Розенберга, министра оккупированных восточных территорий, ведомство Риббентропа, министра иностранных дел, которое конкурировало с СС, а СС – с группой армий «Север»), особых проблем с логистикой у оккупантов не было. И есть источники, из которых можно без особого труда узнать, куда везли и как везли.

Везли через Псков в Ригу, например, если говорить о северо-западных районах нашей страны. ​Везли через Киев – с юга. И по архивам тех же Риги и Киева (в которых сохранились немецкие документы периода оккупации) можно проследить, куда всё это ушло. Но выясняется, что практически все музейные ценности, которые были найдены начиная с 1943-го, в 1944-м и далее в 1945 году в многочисленных огромных хранилищах, шахтах и так далее – не важно, в Западной Германии или Восточной, – были возвращены. Но, подчёркивает Юлия Кантор, это малая толика того, что не нашлось или уничтожено.

Советские солдаты поднимают скульптуру, извлечённую из захоронения. Шахматная гора. Петергоф. 1944 г.
Возвращение художественных произведений Третьяковской галереи в Москву. 1944 г.

– Возникает логический пробел. Хорошо: бомбардировки – ясно. Подрывали, уходя, как это было, например, с ансамблем Нового Иерусалима. Уничтожали, как Петергоф, – есть интереснейшие архивные документы советского Военно-морского флота. Но возникает вопрос: куда делось всё остальное?! И выясняется, что миллионы – это не метафора – самых разнообразных предметов декоративно-прикладного искусства, живописи, обоев, мозаики, паркета, гравюр, нумизматических сокровищ и так далее ушли в нацистских солдатских и офицерских рюкзаках. Музейными предметами награждали солдат и офицеров за какие-нибудь отличия по службе, и не только в бою, но и бытовые. Пистолеты, картины, гравюры – всё что угодно отсылали домой. Дело в том, что в 41–42-м годах – в 43-м это прекратилось – сувениры с фронта немецкие солдаты имели право отправлять домой за счёт вермахта. То есть если солдат в своём рюкзаке считал нужным унести с поля боя или с постоя, как это было в Царском Селе и Павловске, какие-то вещи, то он должен был просто получить разрешение офицера и с почтой отправить. Отправлялись такие бандероли десятками и сотнями. И перемещались с фронта на фронт, поэтому траекторию тоже трудно отследить.

Этими изысканиями, как оказалось, Юлия Кантор начала заниматься одновременно со своими немецкими коллегами:

– Мы шли параллельными путями. У них был на это грант одной крупной германской автомобильной фирмы. Немцы выдали своим учёным грант на поиск, на исследования для того, чтобы попытаться что-то вернуть нам. А у нас, в России, на такую поисковую работу никаких грантов нет. Парадокс получается!

Ещё об одной теме надо обязательно сказать. Я внимательно изучала крымские архивы, периода нацистской оккупации в том числе. Я сейчас говорю о территории Российской Советской Федеративной Социалистической Республики в 1941–1945 годах. Очень интересно! Попадаются документальные свидетельства, доказывающие, что в то время, когда наши части уже отступали – это касается Симферополя, Керчи, даже Ялты, наши ушли, а немцы ещё не пришли, – местные жители мародёрствовали… Этот период безвластия – чудовищная история. Находились те, кто грабил музеи, вскрывая ящики, подготовленные к эвакуации и в суматохе оставленные на причалах, вокзалах и т.д. Не исключено, что кое-что из утраченного осталось в нашей стране в частных коллекциях. А кто-то из тех, кто сознательно выслуживался перед немцами, получал и вознаграждение такой «валютой».

Мы всегда говорим про немцев, я вспомнила про финнов, но было ещё одно государство из числа сателлитов гитлеровской Германии. Оно не имело официальных государственных планов грабежа, но, тем не менее, порой не уступало немцам по степени «унесения в карманах» – это Испания.

Об этом есть свидетельства советских музейщиков, переживших оккупацию и прятавших ценности. Есть на этот счёт и материалы немецкого происхождения, которые были найдены нашими войсками в конце войны и отправлены в разные архивы, в том числе и архивы спецслужб. Там сведения о том, что испанцы не слушают никаких приказов, сбивают замки с церквей, превращённых в склады, где хранятся не эвакуированные и пока не вывезенные немцами ценности, и уносят всё с собой. Известна карикатура военного времени: вдали поезд «Испания», по направлению к нему чешет солдат-испанец, тащит за собой корову, а на плече у него то ли картина, то ли икона, ещё какая-то драгоценная утварь, а внизу написано: «С сувенирами домой». То есть они даже сами над собой потешались. Единственное, что можно сказать по отношению к испанцам: они не лютовали так в отношении людей. Им было на всё наплевать на самом деле. Так – поживиться. Но, тем не менее, не случайно золотой крест Софийского собора новгородского вернулся назад в 1996 году из Мадридского военного музея. И это не единственный случай. Вот всё это и побудило меня написать книгу.