АЛЕКСАНДР I: МЕЧТАТЕЛЬ, РЕАЛИСТ, ЦАРЬ

Дата: 
20 ноября 2018
Журнал №: 

Сложно найти в нашей истории более противоречивую, загадочную натуру. Мечтатель и идеалист, прагматичный дипломат и непреклонный сторонник одного из самых чудовищных явлений русской жизни — военных поселений — он приложил немало усилий к тому, чтобы вывести Россию на первые роли в Европе. Создав на осколках империи Наполеона Священный союз европейских держав, Александр I на 40 лет обеспечил европейцам мирное существование. При этом сам же запустил революционный «маятник», так потрясший впоследствии основание только что возведённого «европейского дома».

Текст: Николай Могилевский

Александр I

Император Александр I, по точному определению С.М. Соловьёва, был «Агамемноном среди царей». Без него не принималось ни одно мало-мальски важ-ное решение по европейским делам. Однако после смерти Александра Павловича Россия начала постепенно терять своё реноме. Итогом этого стремительного «слалома» стала её международная изоляция и военный конфликт с другими великими европейскими державами в Крыму в 1853—1855 годах. Своеобразным «повёрстным столбом», которым закончился один этап российской внешнеполитической истории и начался другой, можно считать Парижский мир 1856 года. Эта историческая «синусоида» российской внешней политики вписалась между двумя мощнейшими революционными волнами.

Конец XVIII века в Европе прошёл под знаком Французской революции. Страна, и до того бывшая одним из европейских гегемонов, сперва заменила абсолютистскую монархию на конституционную, а затем и вовсе превратилась в республику. Экспортировать успешный опыт Франция решила в близлежащие страны, возбудив этим против себя остальную Европу.

В военной истории человечества была открыта новая страница — революционные войны, в них солдатами были не рабы, наёмники или крепостные, а свободные граждане, с оружием в руках сражающиеся за личную независимость и политический строй, который они выбрали. Это морально-психологическое превосходство позволило наскоро обученным и плохо вооружённым армиям республики отбить все нападения и самим начать вторжение.

Однако логика исторического процесса неумолима: на смену революциям всегда приходит жёсткая единоличная власть и начинает душить всё то, что вознесло её на политический Олимп. Так случилось и во Франции: придя на протестной волне к высшим должностям, бывший генерал революционной армии Наполеон поставил себе целью избавить Францию от ужасов революции. Ему это удалось: в 1804 году республиканская Франция стала империей.

Французская революция

Россия принимала активное участие в бурных событиях на рубеже XVIII—XIX столетий. Будучи важнейшим оплотом абсолютизма, она активно участвовала во второй антифранцузской коалиции. Но вероломное поведение Австрии и Англии, союзниц России, возмутило императора Павла I, и он заключил мир, а «оптом» и союз с наполеоновской Францией. Новоиспечённые союзники уже обдумывали совместный поход в Индию — главную жемчужину британской колониальной империи, но заговор против Павла I не позволил осуществиться этим проектам. В начале царствования Александра I Россия и Франция заняли по отношению друг к другу нейтральную позицию, озабоченные приведением в порядок своих внутренних дел.

Революционные настроения во Франции, казалось, были окончательно раздавлены выстроенной Наполеоном государственной централизованной бюрократической машиной. Многие открытые сторонники революционной диктатуры либо вынужденно ушли в подполье, либо были казнены. О революции в империи Наполеона старались говорить и вспоминать всё реже. Парадоксально, но это коснулось и военного дела: оставив систему комплектования армии, сложившуюся в революционные годы, Наполеон в корне изменил цели войны. Отныне она шла не во имя распространения идей прогресса и справедливости по всему континенту, а из-за куда более приземлённых материй — за новые территории и сферы влияния.

Стоит ли удивляться, что в скором времени против французских войск вспыхнули народные восстания: в Испании (где началась народная война, по-испански — гверилья), в германских землях (хотя и не с испанской страстью), в России в 1812 году.

Для Наполеона «русская кампания» окончилась подлинной катастрофой: войдя в Россию с 400-тысячной армией, он ушёл из неё с 30 тысячами обмороженных и деморализованных солдат. Русскому командованию и, в первую очередь, самому императору надо было определяться: продолжать войну с французами в Европе или удовлетвориться изгнанием неприятеля из собственной страны. После нешуточных споров русские перешли границу и продолжили преследование отступавшей Великой армии. И снова вопрос: экспортировать ли в немецкие земли успешный опыт партизанской войны, давшей блестящие результаты и во многом подготовившей победу над Наполеоном?

М. Кутузов

Летучие партизанские отряды никаких сложностей не вызывали, но, когда русские военачальники (М.И. Кутузов и П.Х. Витгенштейн) обратились к пруссакам, призывая восстать против Наполеона, последовала нервная реакция и прусского короля Фридриха-Вильгельма III, и министра иностранных дел Австрии К. Меттерниха. У каждого из них были свои причины бояться революционного всплеска. В Пруссии эти призывы пали на благодатную почву, так как уже несколько лет в стране действовал Тугендбунд (буквально «Союз добродетели»), главной миссией которого было возрождение «национального духа», угасшего после разгрома в войне 1806 года. Прусское королевство находилось в шаге от восстания против короля, о чём с беспокойством доносили иностранные дипломаты из Берлина. В такой ситуации призывы русских генералов могли привести к весьма плачевным для Фридриха Вильгельма последствиям.

Австриец Меттерних, органически не вынося никакого либерализма и видя угрозу в любом проявлении «народного духа», категорически потребовал от Александра I приструнить подчинённых и предписать им прекратить публикацию провокационных прокламаций. Русский царь, прилагавший массу усилий, чтобы привлечь Австрию на свою сторону, приказал Кутузову не будоражить общественные настроения и впредь согласовывать тексты прокламаций с ним лично.

Таким образом, Германия стала ареной уникальной и довольно парадоксальной идейнополитической борьбы: призывы к народному восстанию раздавались в сердце абсолютистского Прусского королевства (едва ли не главного участника всех войн с революционной Францией) и возле границ абсолютистской Австрийской империи (главного, наравне с Великобританией, оплота контрреволюционных сил). А направлены они были против бывшего «гражданина первого консула», автора Гражданского кодекса, в котором фиксировались основные буржуазно-демократические свободы, — Наполеона Бонапарта.

После победы России в войне с Наполеоном, Европа разделена Венским конгрессом (1815-1816)

Ситуация в корне изменилась, когда войска антифранцузской коалиции вышли на берега Рейна. Ноябрь и часть декабря прошли в спорах относительно необходимости вторжения во французские земли. Союзные монархи были озабочены возможным ожесточённым сопротивлением французов. Ещё свежи были в памяти австрийцев и пруссаков бои с революционными армиями Республики в 1790-х годах. Наполеон, категорически отвергавший до этого момента саму возможность использования идейного наследия якобинцев, вдруг вспомнил о своих политических противниках и начал рассылать по французским провинциям пламенные призывы к началу народной войны с оккупантами. Впрочем, от полноценного использования якобинского опыта ведения «народной войны» Наполеон всё же воздержался, констатировав: «Это слишком; я могу найти спасение в сражениях, но не найду его у неистовых безумцев! (…) Если я паду, то по крайней мере никак не оставлю Франции революции, от которой я её избавил».

Союзные монархи предпринимали все возможные меры, чтобы убедить население Франции: воюют не с народом, а с его честолюбивым императором. Несмотря на недобрые предчувствия некоторых российских военных и усилия Наполеона, французы отнеслись к иностранным войскам на своей территории равнодушно, а в некоторых местах и вовсе встречали их, как освободителей.

Подобная пассивность французского общества понятна и легко объяснима: находясь в эпицентре европейских войн в течение почти 20 лет, французы хотели лишь одного: стабильности и мира. И не столь важно было, под чьим знаменем (золотыми пчёлами Наполеона или белыми лилиями Бурбонов) этот мир им будет гарантирован. Для союзных монархов, сумевших победить Наполеона и вступить в Париж, политическое будущее Франции было основополагающим вопросом в разрезе геополитической структуры послевоенной Европы.

В жарких спорах, которые едва не раскололи и без того непрочную VI антинаполеоновскую коалицию, обсуждались две модели: легитимно-консервативная (возврат престола законному монарху — Бурбонам) и республиканско-либеральная (право нации на самоопределение). Александр I, выступивший горячим приверженцем второго варианта, навлёк на себя неудовольствие как партнёров по коалиции (К. Меттерниха и его британского коллеги Р. Каслри), так и собственного окружения, считавшего, что позволить французам самим избрать себе правителя — это «якобинство». Царь уступил, и на престол был возведён Людовик XVIII. Но в каком-то смысле последнее слово всё же осталось за Александром I, заставившим Людовика до торжественного въезда в Париж подписать хартию, превратившую Францию в конституционную монархию.

«Королевский пирог». Карикатура начала 19 в.

Венский конгресс, собравшийся по итогам победы над Наполеоном, зафиксировал новое территориально-политическое устройство Европы. Двумя важнейшими правилами возникшей в тот момент принципиально новой (Венской) системы международно-правовых отношений были легитимизм и игнорирование национальных интересов. Во главу угла ставилась стабильность и неприкосновенность границ. Утвердить подобное положение дел был призван Священный союз — альянс России, Австрии и Пруссии. Как коллективный орган он смог бы обеспечить коллективную безопасность и борьбу с любыми революционными процессами, которые по иронии судьбы вызвали к жизни действия одного из этих венценосцев — русского царя.

«Раскачав лодку» с национально-освободительным движением в Германии в 1813 году, заставив вернувших себе трон Бурбонов подписать Конституционную хартию, дав в 1815 году конституцию Польше (присоединённой по итогам Венского конгресса к России), российский император, по сути, обозначил основные направления европейского революционного движения: борьба за национальный суверенитет и требование конституционных монархий (или республики) с неизбежным демонтажём восстановленных после свержения Бонапарта абсолютистских режимов. А ведь именно Александр I будет убеждённым и рьяным борцом с революционными волнениями и откажется официально поддержать даже единоверцев-греков, восставших против турецкого владычества…

Как могли уживаться в одном человеке столь разные настроения? Словно бы воплотивший в себе мечты, иллюзии, надежды, фобии и страхи своего времени, русский царь был слишком яркой, противоречивой, сложной и многогранной личностью. Умеренный легитимист и весьма реалистичный политик, он совмещал в убеждениях конституционные проекты со стремлением к стабильности, одновременно осуждал страны, где поспешно возрождали изжившие себя феодально-абсолютистские институты: «Там слишком мало считаются с новым мировоззрением народов, которые надлежит постепенно привести к устойчивому миру и порядку».

К. Нессельроде

Как нельзя лучше эту разнонаправленность внешнеполитических устремлений Александра I воплощали К.В. Нессельроде и И.А. Каподистрия, бывшие фактическими министрами иностранных дел. Первый — консерватор и образцовый бюрократ, искренний приверженец легитимизма и поклонник Меттерниха, второй — ловкий, умный политик, умеренный либерал, ненавидевший австрийского министра. При всей внешней антипатии они были нужны друг другу (Нессельроде искренне признавался, что без Каподистрии он дела вести не может), а ещё больше — самому императору Александру для поддержания разумного баланса во внешней политике.

Грянувшие в конце 1810-х — начале 1820-х годов революции (в Испании, Неаполе и Пьемонте) поставили под вопрос устойчивость недавно созданной европейской политической системы. Александр I, изначально выступавший против вмешательства во внутренние дела других государств, изменил свою точку зрения, чему предшествовал целый ряд событий: известие о восстании в Семёновском полку (которое, как стало понятно позже, никак нельзя было назвать революционным), слухи об организации тайного политического общества в России (будущих декабристов) и тревожная международная обстановка (подъём немецкого студенческо-либерального движения, убийство А. Коцебу, начавшиеся волнения в Дунайских княжествах, Пьемонте и Греции). Всё это привело к окончательному «поправению» внешнеполитических взглядов русского самодержца: Александр I согласился с возможностью международной вооружённой интервенции для подавления революций, идущих «снизу».

В 1822 году состоялся последний международный конгресс с участием императора Александра — Веронский. На нём царь осудил восстание греков против турецкого владычества и одобрил вооружённое вмешательство Франции в испанские дела (с целью возвращения трона свергнутому королю Фердинанду VII). Скоропостижная смерть в 1825 году в Таганроге уберегла императора от мучительной раздвоенности между либерализмом, которому он остался верен сердцем, и консерватизмом, которому приходилось подчиняться на практике.

Двадцать четыре года царствования Александра I — срок достаточный. Оставив Россию в положении ведущей европейской политической силы, царь подложил под трон своего преемника мину замедленного действия в виде набиравшего силу освободительнолиберального движения в Европе и на Востоке, к началу которого сам приложил руку в 1813—1815 годах.

Взошедший на русский престол после Александра I его брат, Николай I, был человеком принципиально других моральных установок и дипломатических способностей. При нём Россия, чётко и точно выполняя волю покойного императора о сохранении мира и стабильности в Европе, превратилась в «европейского жандарма», вызвавшего всеобщую ненависть и презрение к себе. Но вины Александра I в этом нет никакой: «северный сфинкс» ушёл непобеждённым и неразгаданным, предоставив потомкам право разбираться, кем же он был: мечтателем или реалистом, либералом или консерватором…