АФАНАСИЙ КОПТЕЛОВ: СИБИРСКИЙ ПРЕЕМНИК А.М. ГОРЬКОГО

Дата: 
25 ноября 2015
Журнал №: 
В редакции журнала «Сибирские огни»: В. Пухначёв, А. Высоцкий, С. Кожевников, В. Лаврентьев, А. Никульников, А. Коптелов, Л. Чикин. 1958 г.

В данной статье читатель найдёт уникальные сведения о том, как происходило становление отечественной журналистики и художественной литературы в Сибири после революции 1917 года. Олицетворению сибирской журналистики и литературы как рода деятельности и вида искусства в послереволюционный период в наибольшей степени соответствует личность журналиста и писателя Афанасия Лазаревича Коптелова.

Текст: Михаил Коптелов

Афанасий Лазаревич Коптелов

Ныне это имя несколько подзабыто, но прежде, в середине ХХ века и вплоть до 1990-х годов, имя Коптелова знал практически каждый сибиряк, интересующийся литературой. В 1986 году Афанасий Лазаревич был избран почётным гражданином города Новосибирска. К сожалению, экранизации произведений Коптелова отсутствуют, и в этом, наверное, есть определённая доля вины его потомков.

ОТ ПРИТЧИ-И ЧТЕ-ЕНИ-И-Е...

Семья Афанасия – крестьяне-старообрядцы беспоповского толка. Это была особая этнографическая группа северорусской культуры. Её люди жили общинами, соблюдая религиозные традиции предков, и были первыми русскими поселенцами в Сибири.

В своей автобиографии Афанасий Лазаревич рассказывает о своём детстве так: «Алтайский край… Всё здесь мне с детства дорого и мило. И эти пшеничные поля, и это небо. Эти травы и леса. Весенние косачиные тока и утренний переклик журавлей… Здесь я пахал землю сохой, жал хлеб серпом, молотил цепом. С босоногих мальчишеских лет познал тяжёлый крестьянский труд».

В Шатунове Афанасий жил в доме деда по отцовской линии – Михаила. За два месяца до его рождения отец был призван на действительную военную службу в Маньчжурию. В сражении с японцами под Мукденом был ранен и после войны вернулся в родную деревню. На военной службе отец обучился грамоте и однажды под настроение купил в лавке вместо гостинцев настольный календарь издательства И.Д. Сытина. Это было первое печатное издание, которое увидел мальчик Афанасий. Впоследствии он узнал, что картинки, которые он разглядывал, были иллюстрациями к произведениям А.П. Чехова; особенно ему понравилась картинка к повести «Степь».

Мать мальчика не поладила со свекровью, и отец потребовал выдела из семьи. «Запряг отец Рыжуху, привязал к телеге Синюху – корову (приданое матери), и мы поехали за двадцать вёрст в волостное село Залесово, к деду Родиону Третьякову, батьке, как научили меня звать его, – вспоминает Коптелов. Дом у него был добротный, тёплый, но на редкость мрачный, хмурый, суровый. Передние углы занимали божницы – полки с иконами, преимущественно медными. В полутёмной горнице собирались на моленье староверы-кержаки: батька Родион считался лучшим чтецом церковнославянских книг. По ходу богослужения он раскрывал на аналое толстую книгу с медными застёжками и нараспев начинал читать: «От притчи-и чте-ени-и-е...». Его и прозвали Притчей. Молодые озорники, услышав гнусавый зачин, прыскали в кулак. Притча сердито оглядывался, а после моленья, как плетью, хлестал охальников тяжёлой кожаной лестовкой. Мне доставалось больше всех».

Спустя около двух лет Притча подарил Коптеловым половину усадебной земли, на которой отец Афанасия поставил собственный дом, и их семья зажила более самостоятельно. Отцу удалось где-то раздобыть древнюю церковнославянскую азбуку, и мальчика усадили «твердить азы». Затем Афанасий «наторел» в чтении псалтыри под наблюдением бабушки, которая знала все псалмы наизусть. Вскоре его стали приглашать читать псалтырь над покойниками в ночь перед похоронами. За такое «бдение» чтецу подавали медный трояк, а иногда даже пятак. И вот они, плоды просвещения: Афанасий теперь мог сам делать покупки на базаре. Сытинские книжки столько и стоили: потоньше – трояк, потолще – пятак. Читать их приходилось тайком, так как найденную «греховную» книжку мать бросала в огонь, а читатель получал затрещину. Но Афанасий уже читал, что называется, запоем, и с тех пор с «гражданскими» книжками не расставался.

Дополнительный материал: 
«Алтайское лето». Н.П. Иванов

В Залесове в ту пору уживались и староверы, и православные, и атеисты. Была и школа, и учитель. Но Афанасию учиться в ней не дозволялось. Таковы были кержацкие традиции.

Накануне Ильина дня 1914 года отец и сын Коптеловы возвращались с покоса. Село выглядело каким-то ошеломлённо-притихшим: объявлена война с Германией. Через некоторое время мобилизовали и Лазаря Коптелова. Афанасий остался в семье «большаком» одиннадцати лет отроду. «Большаку» надлежало пахать, боронить, сеять, косить, затем заготавливать сено на зиму и собирать урожай, да ещё пасти лошадей и ухаживать за ними. Да ещё в лес за дровами, да в доме вести хозяйство, плотничать-столярничать. Поучиться можно было у деда Родиона – на все руки мастера. И всё же при таком нелегком крестьянском труде Афанасий умудрялся ходить к учителю и брать у него книги. Первыми стали книги о путешествиях: Г.М. Стэнли «В дебрях Африки», о походе Ф. Нансена к Северному полюсу, о трагическом путешествии по Антарктиде капитана Р. Скотта. Вслед за ними Коптелов открывает для себя сокровищницу русской словесности – сочинения А.П. Чехова. Он старался каждую минуту урвать для чтения: читал и по дороге на дальнюю пашню, и у вечернего костра, и даже ночью в поле при свете луны. Прочитал и пленительную «Степь». Вот тут-то вспомнились ему картинки из настольного календаря!

В 1918 году в Залесово приехал из города Пётр Гаврилович Раскин, большой любитель книг. Он приветил Афанасия и его товарищей. Они начали ставить и играть первые в истории села спектакли по инсценировкам Раскина. И это опять же был Чехов: «Хирургия», «Канитель», «Злоумышленник». За первый спектакль Афанасий получил дома ухватом по голове. Но самодеятельная группа продолжала театральные постановки по воскресеньям и даже перешла к пьесам Островского. Земство открыло в селе библиотеку. Как-то летним днём случилась злая напасть – в село нагрянула группа анархистов из отряда Рогова. Они разбили окна библиотеки, а книги выбросили на грязную улицу. Афанасий собрал книги, высушил их и, как мог, расставил на полках. Вскоре Раскин с библиотекарем ушли в партизанский отряд. Библиотека осталась на попечении Афанасия Коптелова. Вот было раздолье! Читай что понравится!

Осенью 1919 года собрался съезд Советов освобождённых волостей, и Афанасий увидел там Раскина за председательским столом. И тут выяснилось, что он никакой не Пётр Гаврилович и не Раскин, а Павел Петрович Осипов, большевик, скрывавшийся в Залесове от белых. Как только была восстановлена советская власть в Барнауле, Коптелов отправился туда на курсы красных учителей. Когда вернулся в Залесово, его назначили председателем комиссии по ликвидации безграмотности. На ликбез с большими трудностями выделили буквари, карандаши, бумагу и керосин, всё это Афанасий развозил по деревням. Ночами писал заметки, сначала в губернскую газету «Красный Алтай», потом в краевую «Сельскую правду».

Вскоре начался нэп и новое переустройство в селе. В 1923 году Афанасия пригласили на работу в «Сельскую правду» в Новониколаевск и поручили заведовать юмористической рубрикой «Оглоблей по затылку». А затем на краевом съезде газетчиков избрали председателем Сиббюро селькоров.

«Вид на Белуху». Г.И. Гуркин

«РАЗДУВАЙТЕ ГАЗЕТНЫЙ ОГОНЬ!»

Многое дал Афанасию год жизни и работы в краевом центре – городе Новониколаевске (сегодня Новосибирск). Он ходил на все премьеры в Сибгосоперу, знакомился с русской и мировой музыкальной классикой. Одновременно он оттачивал и своё литературное перо. В конце 1923 года произошла важная встреча А.Л. Коптелова с В. Я. Зазубриным (1895–1938), редактором журнала «Сибирские огни». Впервые Афанасий увидел его на улице, одетого в полушубок и шапку-ушанку, с объёмистым портфелем, набитым рукописями. Зазубрин обладал колоритной внешностью, его крупные черты лица, большая смоляная борода запоминались сразу, с первой же встречи. Афанасию идти в редакцию «Сибирских огней» присоветовали его молодые товарищи по работе в «Сельской правде». В редакции газеты образовался литературный кружок, где Коптелов показал друзьям свои первые рассказы. Им понравилось. «Иди к Зазубрину – он напечатает твой рассказ в журнале». Зазубрин был единственным штатным работником редакции «Сибирских огней» – толстого двухмесячного журнала, вступавшего в третий год своего существования. Владимир Яковлевич встретил молодого автора радушно, говорил он неторопливо, приятно окая и как бы расставляя слова по полочкам. Афанасий протянул редактору свой небольшой рассказ о том, что его с детства восхищало, – о тетеревиных токах, о страстном птичьем гульбище. Владимир Яковлевич, перелистав рассказ, сказал, чтобы Афанасий зашёл через несколько дней. Во второй раз, Зазубрин заговорил об Аксакове: этот русский писатель был большим знатоком природы и великолепно описал косачиные тока. Афанасий такого писателя не знал. Зазубрин посоветовал больше читать, в особенности классиков, чтобы знать, что было написано до твоего произведения на выбранную тему. «А кое-что у вас тут есть, кое-какие крупицы», – сказал он о рассказе. «А вы давайте-ка напишите лучше о людях, которых наблюдали в жизни», – предложил он Афанасию. Коптелов быстро написал другой рассказ. Зазубрин прочитал и тоже нашёл недочёты. Так было и в третий раз, и в четвёртый. Потом, когда Афанасий уезжал из Новониколаевска, взыскательный В.Я. Зазубрин подбодрил его: «Присылайте с Алтая свои рукописи. Надежды, говорят, юношей питают». Впоследствии А.Л. Коптелов признал, что это было куда ценнее похвал, которыми его довольно щедро одаряли товарищи по редакции газеты. 

Познал Афанасий и газетную кухню. Редакции газет и типография размещались в одном здании – бывшем купеческом доме на Красном проспекте. Там он познакомился и подружился с Кондратием Никифоровичем Урмановым (1894–1976), работавшим тогда выпускающим газеты «Советская Сибирь», знатоком природы, впоследствии крупным писателем и поэтом. Иван Григорьевич Зобачев (1891–1975), с которым Афанасий был знаком ещё по курсам красных учителей, напечатал в барнаульском журнале «Алтайская деревня» его «шутейный» (по словам автора) рассказ «Поблазнило». Появились первые отзывы. Но затосковал Афанасий в городе по родным алтайским просторам. Хотелось ему походить босиком по росистой траве, послушать голоса птиц, поохотиться на тетеревов в берёзовых колках. И он подал заявление на увольнение. На прощание редактор Пётр Клавдиевич Голиков (1891–1936) пригласил Коптелова на ужин и сказал: «Знаю – заскучаешь по газете. Пиши нам. И корреспонденции присылай».

Афанасий купил берданку и уехал. Осенью поохотился на тетеревов и добыл полтора десятка косачей. Вскоре приелась охота, и он поставил на ней крест.

Заскучав по книге, Афанасий стал книгоношей: с возком книг он ездил из деревни в деревню. Собиралась в избе-читальне не только молодёжь, но и пожилые крестьяне, и начиналась беседа. Об этом Коптелов написал две корреспонденции в журнал «Книжная полка», краевой ежемесячник Сибкрайиздата. Чаще всего в беседах крестьяне спрашивали «про Ленина», женщины – «про Крупскую», спрашивали и о Калинине. Книгоношество А.Л. Коптелов считал временным делом. В деревне ему стало тоскливо и одиноко. Хотелось настоящего дела, и он стал подумывать, куда бы податься. П.К. Голиков к тому времени переехал в Ленинград. Но отправляться к нему Афанасий посчитал для себя невозможным – было жаль отрываться от сибирской земли. И тут, на его счастье, пришло письмо из Бийского уездного комитета партии с приглашением на работу в бийскую окружную газету «Звезда Алтая». Афанасий долго не раздумывал и отправился в путь.

От Залесова до Барнаула отмахал 120 вёрст пешком: для молодого и неутомимого Афанасия пройти такое расстояние было нипочём. А от Барнаула до Бийска добрался пароходом. Иван Григорьевич и Павел Петрович Осипов были очень рады приезду Афанасия. В редакции его определили на деревенский отдел и решили организовать в газете литературный кружок – развивать молодые пишущие таланты. «Раздувайте газетный огонь!» – напутствовал Осипов редактора и молодого журналиста.

«Так началась большая и счастливая полоса моей работы на Алтае», – вспоминал Коптелов об этом важном моменте в своей судьбе. С этих пор Афанасий стал жить литературным трудом. Редакция находилась на Советской улице, главной в Бийске, в центре города, в одноэтажном доме лавочника. Маленькая комнатка-боковушка стала кабинетом редактора, а в бывшем торговом зале стояли столы всех сотрудников. Небольшой коллектив был очень дружен. Афанасий с первых часов стал органичной его частью. В переднем углу зала стоял стол ответственного секретаря Василия Михайловича Семёнова, с псевдонимом «Трудовой». По ночам он писал повесть об алтайском бае Аргамае и намеревался напечатать её в «Сибирских огнях». В середине дня в редакции появлялся Семён Ламакин в солдатской шинели, с блокнотом и ворохом свежих новостей. Он садился за репортёрский стол и начинал писать хронику. Семён Ламакин – пахарь и охотник из бийской деревни Новиково, он писал рассказы о своих земляках, и один из его рассказов был напечатан в Москве в «Крестьянском журнале». Самым талантливым и обнадёживающим среди сотрудников редакции был Илья Андреевич Мухачёв (1896–1958), поэт, бийчанин, в недавнем прошлом мездрильщик на кожевенном заводе. С ним особенно сдружился Афанасий. Их объединила любовь к Горному Алтаю. Одно стихотворение Ильи уже напечатали в «Сибирских огнях», и он ходил именинником. А.Л. Коптелов в тот год так же, как Ламакин и Мухачёв, стал «именинником»: «Сибирские огни» опубликовали его первый большой рассказ «Антихристово время». Материалом для него послужили впечатления детских лет Афанасия, прошедших в староверческой общине. Место действия – таёжное селение «Белые ключи» на Западном Алтае. С названием рассказа Коптелов попал, что называется, «в яблочко»… Произошедший в 1917 году глобальный слом империи породил так называемый дух свободы, который проникал во все уголки России и добрался до далёких кержацких углов. Рассказ отличает и сочный выразительный язык, передающий колорит и времени, и местных обычаев, и характера людей. «Антихристово время» стал гроссмейстерским дебютом Афанасия. 

«Мне посчастливилось летать на этом «юнкерсе»…

Афанасий получил редакционное задание встретить в Бийске самолёт, совершающий первый агитационный рейс, и написать об этом репортаж. Он отправился на поле, предназначенное для посадки самолёта. Там уже собралась многотысячная толпа горожан. До 1925 года в Новониколаевске было четыре полотняных самолёта, стоявших в двух малюсеньких ангарах. Изредка они делали круги над городом. Для более дальних полётов они не годились. Нужен был самолёт с металлическим корпусом. У нас в стране к этому времени был первый цельнометаллический самолёт, сделанный из лёгкого отечественного сплава, – АНТ-2 выпуска 1 июня 1924 года, но пассажирского самолёта ещё не было. Пришлось у фирмы «Юнкерс» купить четырёхместный дюралюминиевый самолёт. На его ребристых боках было начертано название: «Сибревком».

А.Л. Коптелов вспоминает об этих полётах: «Мне посчастливилось летать на этом «юнкерсе» со славным именем «Сибревком». Мы оглядывали землю: летим, братцы? Летим! Я записывал: «Наш путь по деревням. Это своего рода корабль современных Колумбов, отправляющихся по неведомым путям и в неведомые для полётов края»…

Николай Мартынович Иеске впоследствии был в числе первых пилотов, осваивавших Арктику. Он погиб в 1936 году на островах Рудольфа, входящих в архипелаг «Земля Франца-Иосифа».

1926 год в культурной жизни Сибири был примечательным. 21 марта, в четвёртую годовщину «Сибирских огней» открылся Первый съезд писателей края. Летом этого года А.Л. Коптелов предпринял большую поездку в глубь Горного Алтая.

В алтайском селении в долине Чакыра там и сям чернели аилы – конусообразные жилища алтайцев, крытые лиственничной корой. Афанасий побывал в нескольких аилах, пытаясь познакомиться с алтайцами и разговорить их. Так началось его изучение быта и культуры алтайского народа, среди которого он вскоре нашёл близких друзей на всю жизнь. Из Усть-Кана Коптелов проехал в «ходке» с кузовом, сплетённым из черёмуховых прутьев, в Верхний Уймон – деревню, основанную кержаками. Эта деревня раскинулась по берегу Катуни у подножия снежного хребта, увенчанного двуглавой Белухой, самой высокой вершиной Сибири. «…Я выдал себя за ходока от кержаков, желающих переселиться в эти далёкие горы, и попросил пригласить для встречи состоятельных мужиков, крепких поборников «старой веры». В назначенное время к надёжному хозяину собралось человек пятнадцать. Полная горница. Все рослые, крепкие, с окладистыми рыжеватыми бородами. Расселись по лавкам. Придирчиво расспрашивая, присматривались ко мне. Потом устроили взыскательную проверку: развернули передо мной Псалтырь, главную книгу кержаков, закапанную воском, и самый настороженный ткнул пальцем в первую кафизму:

– Читай-ко, парень. А мы послушаем.

Нетрудное дело! Всю Псалтырь я много раз читал по покойникам в ночь перед похоронами, а отдельные кафизмы доводилось читать в моленной под присмотром деда Родиона. Я и начал нараспев, как положено старым кержацким «грамотеям». Все насторожились. Не успел я дочитать страницу до конца, как раскрыли передо мной эту же книжищу, но на другом месте:

– Здесь читай!

И вскоре разулыбались:

– По-нашему читат!

– Верный грамотей!

Убрали книгу, и передо мной развернулась скатерть-самобранка: появился пирог из тайменя, жареная маралятина, солёные грузди, синий чайник, остро пахнущий крепкой медовухой. Зазвенели наполненные стаканы. И я принялся расспрашивать бородачей об их жизни, о порядках, о думах и намерениях. Языки, как говорится, развязались. Многое из того, что я услышал тогда, пригодилось мне для рассказов и повестей.

В сельском совете мне рассказали, что днём раньше из Верхнего Уймона уехали американцы, приезжавшие непонятно зачем. Даже провели к большому дому, где они жили около двух недель. А что искали? Будто бы золото. А вот зачем они «горы срисовывали»? Неясно. А может, там и есть богатое золото? Только всё больше тянуло их к вечным снегам. Вряд ли золото упрятано под «белками». Под самой Белухой. И только позднее я узнал, что это там побывал великий русский художник Николай Константинович Рерих, проживавший некоторое время в Америке, и его сопровождали жена и сын, члены его знаменитой азиатской экспедиции. Это он, Рерих, влюблённый в Гималаи, назвал Алтай жемчужиной Азии. Изумительное знакомство с этим краем редкостного мастера живописи было дороже самых богатых месторождений золота, которых он совсем не искал. Эх, если бы я приехал туда на неделю раньше!».              

Впечатлений от поездки Коптелову хватило не только на очерки и рассказы, но и на повесть «Мóрок». Она появились в «Сибирских огнях» в 1927 году. А в Москве вышла первая небольшая книжка с рассказом для детей «Васька из тайги». Летом 1927 года в Бийск, проездом в Горный Алтай, прибыла альпинистская экспедиция Николая Петровича Горбунова, управляющего делами Совнаркома. Побеседовав с путешественниками, А.Л. Коптелов написал о них в «Звезду Алтая». Целью экспедиции была Белуха – гора, превосходящая по красоте многие прославленные вершины. А главное, она малоизведана. Невозможно не испытать там альпинистского счастья. Н.П. Горбунов в свободные от государственных дел минуты мечтал об отдыхе в горах. Афанасий попросился в экспедицию, Горбунов согласился, а в редакции газеты дали очередной отпуск.

«Катунь». Г.И. Гуркин

В Верхнем Уймоне экспедицию пополнили четыре проводника, и были наняты верховые и вьючные лошади. Три проводника были уймонские ямщики из кержаков, четвёртый – алтаец-теленгит. 

 «Белуха стояла перед ними, как посеребрённая, а прежде чёрные выступы её скал были покрыты свежим снегом. Всё свидетельствовало о том, что этой ночью в горах проходил буран. К 10 утра распогодилось, и экипированная группа в сопровождении Амыр-сана отправилась к Белухе. Нашли отметку профессора В.В. Сапожникова 1897 года и прошлогоднюю отметку экспедиции из Омска. Ледник значительно отступил. На камнях, вынесенных ледником, оставили свою отметку с надписью: «Конец ледника в 1927 г. 4/VIII. Грот Катуни на 9 метров выше. Алтайская экспедиция Н.П. Горбунова».

В долине горы находился курорт «Рахмановские ключи». Русским поселенцам Рахмановские ключи были известны ещё с периода царствования Николая I и рекомендованы для лечебного пользования в сибирских линейных батальонах, расквартированных в близлежащей местности. После профессора В.В. Сапожникова (экспедиция 1895 года) Рахмановские ключи никто серьёзно не исследовал и не писал о них вплоть до экспедиции Н.П. Горбунова. На этом курорте у молодого писателя состоялась одна интересная встреча.

Как-то утром возле палатки с Афанасием поздоровался старый алтаец и стал расспрашивать об экспедиции, упомянув ботаников и минералогов. Коптелова удивила такая его осведомлённость. Тут Амыр-сана (алтаец-проводник, его имя в переводе означало «спокойная мысль». – Прим. авт.), стоявший рядом, представил его: «Это Аргамай». Аргамай Кульджин! Бай, о котором писал свою повесть Василий Семёнов! Самый богатый человек на Алтае, он даже не утруждал себя подсчётом своих стад скота и маралов по головам, исчисляя их косяками и долинами. Он самый крупный скотовод и скотопромышленник, коннозаводчик, владелец маслодельного завода. Вот кто знакомился с Афанасием. У них с Аргамаем состоялся долгий разговор на разные темы. С Афанасием было легко разговаривать, поскольку он, несмотря на свою молодость, обладал довольно большим опытом в крестьянском труде и прекрасно понимал деловую сторону вопроса. Аргамай нашёл в Афанасии внимательного и терпеливого слушателя и поведал ему всю свою жизнь. Как он наживал богатство, как ездил в Томск «подмазывать» чиновников, как в угоду губернатору построил на Алтае православную церковь, как ездил два раза в Санкт-Петербург на приём к царю Николаю II. Как выпросил и привёз четырёх племенных жеребцов: чистокровного арабского скакуна, английского верхового и двух орловских рысаков. Ну прямо как современный предприниматель! Между тем Аргамай являлся врагом советской власти: в 1918 году был организатором Учредительного Горноалтайского съезда, сторонником отделения Горного Алтая от России. А теперь он хотел бы «подружиться» с властями. Двое сыновей его учатся. Одного Аргамай собирался выучить на доктора, а другого – на агронома…

Редакция «Сибирских огней»: Д. Тумаркин, В. Итин, М. Басов, В. Вегман, В. Зазубрин. 1922-1923 гг.

НЕЖДАННАЯ НАПАСТЬ

Новосибирск становился литературной столицей края от Урала до Забайкалья. Кроме «Сибирских огней», в нём издавался толстый экономический журнал «Жизнь Сибири», для педагогов – журнал «Просвещение Сибири», для детей – «Сибирский детский журнал». Литературные разделы были и в журнале «Красная сибирячка», и в переехавшем из Усть-Каменогорска журнале «Охотник и пушник Сибири». Выходил журнал «Книжная полка». А главное, издавал художественную литературу Сибкрайиздат.  

Мечтой сибиряков оставался тонкий иллюстрированный журнал. И вот в Сибкрайиздате начал выходить такой ежемесячник под названием «Сибирь». Помимо фотоснимков, журнал украшали гравюры и репродукции картин талантливых художников-алтайцев Григория Ивановича Гуркина и Николая Ивановича Чевалкова (1891–1938). В нём печатались Шишков, Урманов, Итин. По одному рассказу дали Горький и Паустовский. Стали печататься и молодые поэты: Леонид Мартынов, Михаил Скуратов и другие. Нашлась страничка и для очерка Афанасия Коптелова о первой в мире паровой машине Ползунова, действующая модель которой стояла в Барнаульском музее. Систематически публиковались краеведческие репортажи и очерки специальных корреспондентов из городов Дальнего Востока.

Но появилась в Новосибирске нежданная напасть. Кому-то пришла в голову идея прислать в Сибирь бывших анархистов из Одессы и внедрить их в журналистскую среду. Появились новые люди с партийными билетами, и их сразу поставили на ключевые должности. Прежний главный редактор «Советской Сибири» был снят, и на его место назначен один пришлец. Другой, маленький плюгавенький тип, недавно разгуливавший по Одессе с револьвером, был принят на работу в аппарат крайкома ВКП(б). А покровительствовал им первый секретарь крайкома ВКП(б), ранее работавший в Одессе. Эти люди развили в Новосибирске активную деятельность. Перевели новый журнал «Сибирь» из ведения Сибкрайиздата в подчинение газеты «Советская Сибирь», изменив его название на «Настоящее». Отсюда и пошло название этой группы – «настоященцы». Новый журнал они стали выпускать два раза в месяц, и тот сразу превратился из тонкого в тощий. Кредо «настоященцев» было: «Художественная литература нам не нужна». Вся журналистика должна отражать только факты, но они сами будут решать, какие факты полезны, а какие нет, и какие будут обнародованы, а какие нет.

«Настоященцы» сразу же ополчились на «Сибирские огни» и на правление Сибирского Союза писателей. В одной из своих статей они назвали писателей клопами, а русскую классическую литературу грубо и огульно охаяли. Зазубрин был отстранён от работы. Сторонников себе «настоященцы» набирали из «серой массы», ведь людей, не обладающих способностями, а претендующих на большее, чем они собой представляют, всегда было много. Имея два рупора: газету «Советская Сибирь» и журнал «Настоящее», эта антилитературная группа агитировала на их страницах за свои новые веяния, за пересмотр традиционных ценностей. «Настоященцы» собрали неких малограмотных молодчиков и поручили им с галёрки срывать классические спектакли Сибгосоперы. Если поначалу их принимали за группу «литературных хулиганов», то со временем стало ясно, что за ними нечто большее, – проявилась линия вытравливания национальной культуры.

Так, деятельность «настоященцев» докатилась и до Бийска. Прежний редактор газеты «Звезда Алтая» ушёл со своего поста, а освободившуюся должность занял сторонник «настоященцев», который потребовал оргвыводов. Коптелов, Ламакин и Мухачёв написали письмо в Сибирский Союз писателей с просьбой о помощи, но правление союза мало чем могло им помочь, так как само доживало последние месяцы. Вот в такой обстановке Афанасий воспользовался полагающимся ему отпуском и в начале июля 1929 года уехал в Москву, надеясь встретиться там с А.М. Горьким.

Алексей Максимович близко интересовался сибирскими делами. «Тут один сибиряк приехал. Может многое рассказать…» – и на следующее утро Афанасий уже был в доме № 1а по Машкову переулку, где в то время жил Алексей Максимович. О начале этой встречи А.Л. Коптелов рассказывает так: «От стола, чуточку сутулясь, шёл мне навстречу высокий человек с прямыми, крепкими плечами, в светло-голубой летней рубашке с короткими рукавами и белых брюках. Из-под его пушистых усов растекалась по лицу, изборождённому глубокими морщинами, приветливая улыбка. Я был так взволнован встречей с великим писателем, что первые его слова моя память не сохранила. Помню только, что это были слова о Сибири, о сибиряках, произнесённые с предельной простотой и задушевностью. Моя рука скрылась в широкой, костистой и сильной руке Алексея Максимовича. Это была рука человека, любившего труд и обладавшего большой физической силой. Он провёл меня к рабочему столу.

– Садитесь. Рассказывайте. Давно в Москве?..

Он сел на свой стул по другую сторону стола. Я смотрел на его лицо и радовался, что в шестьдесят лет седина почти не тронула коротко остриженных волос. Он казался моложе своих лет и, хотя то и дело покашливал, выглядел могучим…

– Как у вас там в Сибири? – Он заговорил о литературных делах, спрашивал, кто из сибиряков что пишет. Многих он знал лично, со многими переписывался. В его шкафу стояли свежие номера журнала «Сибирские огни».

Стало ясно, что о литературных новостях в Сибири Горький отчасти уже осведомлён. Он первым заговорил о «настоященцах». Полагаясь на свою память, я привёл несколько цитат из их выступлений. … Я пообещал по возвращении в Сибирь прислать вырезки газетных статей «настоященцев» и выписки из их резолюций.

– Мне это нужно сейчас, – сказал Алексей Максимович. – Я пишу статью о культуре и в ней скажу об этих вредителях».

Алексей Максимович расспросил Афанасия о том, где тот вырос, где учился, что читал, а потом посоветовал прочесть несколько книг по истории искусства и литературы, изданных в прежние годы. «Поищите у букинистов. Если не найдёте, напишите мне, я пришлю». Узнав о потаённой мечте Афанасия побывать в Италии, Горький одобрил её: «Нужны такие поездки. Весьма полезны для писателей. И для молодых, и для старых». Он добавил, что для встречи с Италией необходима хорошая подготовка, и посоветовал прочесть ряд книг, посвящённых главным образом эпохе Возрождения. Такую трогательную заботу о нём, молодом журналисте и писателе, Афанасий видел впервые.

Алексей Максимович предложил Коптелову сотрудничать в опекаемом им журнале «Наши достижения», где позже был опубликован очерк молодого писателя о Горном Алтае. Ещё позднее произведения А.Л. Коптелова по рекомендации Горького напечатали в издательстве «Молодая гвардия».

25 июля в «Известиях» появилась статья Алексея Максимовича, та самая, о которой он говорил Афанасию. Наряду с главной темой культуры в ней изобличались и негативные проявления и действия сибирской антилитературной группы «Настоящее». Подчёркивались их малограмотность и анархические корни. Названы были и конкретные фамилии заводил: Курс, Шацкий, Гиндин. Разоблачены применяемые ими приёмы: прикрытие революционной фразой и переворачивание с ног на голову.

После выхода этой статьи Горького на страницах сибирских газет и на собраниях «настоященцев» поднялся подлинный визг и вой. Коптелов назвал их «лай недобитых мосек». «Настоященцы» позволяли себе гнусности, разнузданное хамство и оскорбительные выпады против А.М. Горького. Только через полгода было принято специальное постановление ЦК ВКП(б) по поводу выпадов против Горького в периодической печати Сибири. Журнал «Настоящее» был закрыт. Организаторы антилитературной группы, их покровители и ближайшие помощники сняты с работы. Редакции «Советской Сибири» и ряда примкнувших к ней газет обновлены…

Газета того времени была реальной кузницей молодых литераторов, что подчёркивал А.М. Горький в беседе с А.Л. Коптеловым. Алексей Максимович пристально следил и за литературной жизнью, и за всеми событиями, происходящими в Сибири.  А.М. Горького и Афанасия Коптелова некоторым образом сблизила похожесть их детства. И от дедов своих им доставалось, и нелёгкий труд они познали с ранних лет, и страсть к чтению и любовь к книге у них проявились с самого детства. Всё это обусловило взаимную симпатию великого учителя и ученика. Отрадно сознавать, что А.М. Горький, искренне любивший Сибирь и сибиряков (кстати, его любимая невестка Н.А. Пешкова родом из Томска), так вовремя смог оказать помощь сибирским литераторам, когда они в ней крайне нуждались. Воистину, «просите – и дано вам будет, стучите – и отворят вам, ищите – и обрящете»!