ВЕНИАМИН СМЕХОВ: «ПАМЯТЬ ПОЧЕМУ-ТО ВСЁ ВРЕМЯ В МАЖОРЕ»

Дата: 
11 февраля 2017
Журнал №: 

Когда в начале октября я позвонила Вениамину Смехову с просьбой об интервью, услышала в ответ: «Всё расписано до весны. Но  по  дружбе…» Мы встретились у нас в редакции на следующий день, и мне было страшно неловко, что отвлекаю Вениамина  Борисовича от чего-то очень важного и нужного. Мало приходилось встречать людей, которые так самозабвенно и с такой любовью отдавались работе, труду, если такими незамысловатыми словами можно назвать созидание. Случай свёл нас шесть лет назад во время съёмок документального сериала «Золотой век Таганки». Именно тогда я поняла, что у Вениамина Борисовича нет времени суток, когда бы он не думал о том, чему посвятил жизнь, – о театре, литературе, кино.

Текст: Марина Забелина
Фото: Елена Мерзлякова, из архива Театра на Таганке и личного архива Вениамина Смехова

– Вениамин Борисович, очень рада видеть Вас у нас в гостях. Спасибо за прекрасный подарок – две замечательные книги, которые вышли недавно, – «Записки на кулисах» и «Страсти старьёвщика». Слышала, что уже были презентации, но в руках держу впервые.

– Когда они будут Вами прочитаны, Марина, надеюсь, тогда они станут замечательными с Вашей точки зрения. С моей – они действительно очень добрые. Видите, в предисловии и на обложке книжки «Страсти старьёвщика: рассказы коллекционеров» я поделился с читателями моим восхищением шестью безумцами, которые являются её авторами и собирателями разных диковин. Вы знаете нашу квартиру – она небольшая, но очень для нас счастливая и удобная. В спальне я всегда хорошо себя  чувствовал, но долгое время подозревал что-то недосказанное из-за особенного блеска глаз моей жены Глаши, Галины Аксёновой. Оказывается, под кроватью, как пороховая бочка, лежала в чемоданах коллекция из пятисот сумочек. Вот о них-то и об их уникальных историях Глаша повествует в сборнике.

Недавно в Москве прошли презентации моих «Записок на кулисах» в главных книжных магазинах  (на  Тверской, Арбате и Мясницкой). И эту книжку я Вам, видите, дарю. Она об очень дорогих мне людях, каждый из которых теперь, по прошествии времени, может называться легендарной личностью в истории российской культуры. Важная часть там, конечно, посвящена Театру на Таганке. Естественно, что я, как пишущий любимовский актёр, не хочу, чтобы забывался золотой век Таганки – время, которое любят и знают театралы, можно сказать, всего мира. Это период с 1964-го по 1984-й, то есть до изгнания Любимова из страны. Я думаю, о Юрии Петровиче будет один из Ваших вопросов…

Гастроли в Узбекистане. 1973 г.

– Поэтому Вы решили опередить меня?

– Да, у меня дурная манера: я получаю вопросы и отвечаю – на  свои  собственные. Итак, про  книжку. В ней много Таганки, и она состоит из литературных портретов, – это любимый мой жанр. Вы прочитаете о Юрии Любимове и о Давиде Боровском. Именно этот тандем более всего повинен в мировой славе нашего Театра. Наверное, есть три  имени, которые будут вспоминаться через века: Любимов, Боровский и Высоцкий. Я рассказал и о них, и о Визборе и Миронове, о Смоктуновском и Самойлове, о Лили Брик и Николае Эрдмане, о Владимире Тендрякове и о Юрии Трифонове... Это те, с кем мне посчастливилось знаться. Я Вам дарю эту книжку, помня, что нас с Вами связывает незабываемое  время телевозрождения той самой «золотой Таганки». Последняя  глава, кстати, не  портретная, а лирическая:  «Увидеть  Париж  и отдохнуть».  Это  признание в любви моей жене Глаше.

1983 год, декабрь. Я свою юную супругу всеми  правдами и неправдами вывез из непреодолимого Советского Союза в Париж, к друзьям. Там было много-много всего интересного, в том числе и встреча с «врагом» Советского Союза, изгнанником – Юрием Любимовым.

– Вениамин Борисович, я уже задавала Вам этот вопрос пять лет назад. Тогда меня поразил ответ. Но хочу повторить его, мне интересно, что сейчас Вы скажете: в чём секрет удивительного творческого и личного тандема с Галиной Аксёновой, Глашей, Вашей женой?

–  Я испугался: «В  чём секрет успеха  мирового...»,  поскольку глупых преувеличений сейчас много. Но Вы умный человек и нормально завершили фразу.

В роли Воланда. Спектакль «Мастер и Маргарита»

– Я спрашиваю о самом главном...

– Ну вот Вам пример, специально для журнала «Мужская работа». Когда Вы позвали меня в свою редакцию, слова «мужская работа» вызвали в памяти образ Юрия Визбора. Прошло время, но его творчество действует не меньше, а даже больше. Мы дружили,  и с этим  мне сильно повезло, как и со многими  другими радостями. И, кстати, в его песне, посвящённой нашей дружбе, которую многие, как выясняется, помнят, финал, знаете, какой?

А от дружбы, что же нам нужно?
Чтобы сердце от нее пело.
Чтоб была она мужской дружбой,
А не просто городским делом...

Вот  эта  вершина,  «писатель,  поэт,  артист  Юрий  Визбор», досталась нам с моей Глашей, Галей Аксёновой. Ведь это хорошо, что я называю мою жену и Вашего друга не официально, а её домашним именем? У меня сестра Галочка и жена Галочка. И чтобы не путаться, я взял и придумал это имя. Нас познакомили Любимов и Театр на Таганке. Глаша была из ЛГИТМиКа – Ленинградского института театра, музыки и кинематографии – и приехала в Москву на стажировку. Благословили нас на нашу жизнь тридцать восемь лет тому назад великий художник Борис Заборов  и Юрий  Визбор, который хорошо  знал  мою  первую семью и предвидел серьёзную перемену. Ну так бывает очень часто, к сожалению. Я благодарен первой жене за прекрасных детей: Леночка – старшая, Алика – младшая.

И вот случилось: Глаша – студентка, я актёр. На двадцать лет она меня моложе, но характер такой, что тема возраста не применима. Визбор опекал нас, и мы даже жили, сбежав от мира, в его квартире, о чём узнала одна дама и грозила тем, что его выселят из этого кооперативного дома. Потом мы оказались приняты Галочкиными родными и прожили очень долгую жизнь в родительской квартире. Всё было, но вспоминается только хорошее. Не знаю, как у Вас память устроена, но у меня она почему-то всё время в мажоре.

– Та же особенность и у меня.

– А зачем о грустном? И сегодня на вопрос: «Как поживаете?» –  отвечаю: «Хорошего  больше, чем плохого». Есть  внутренние  темы, а есть те, которыми  можно поделиться. Я делюсь тем, о чём стоит говорить. Умные люди догадываются: раз нам так хорошо тридцать восемь лет, и мы практически каждый день вместе – живём, дружим, тужим, любим, трудимся – значит,  повезло!  Мы – корпорация. Глаша – театровед, киновед, редактор, журналист. Её профессия в лад с моей. Часто говорят: театральный критик и актёр – это мезальянс, а мне хорошо! Я люблю, когда критикуют и даже когда гадости пишут. Дети и Глаша от меня их, правда, скрывают. Был в моей судьбе один спектакль, о котором с удовольствием писали гадости…

– Какой же?

–  У Петра  Наумовича Фоменко, лучшего в моей жизни режиссёра и учителя. Он хотел, чтобы я поставил «Самоубийцу», пьесу Николая Эрдмана. Потом оказалось, что у Фоменко по времени не складывается, и я этот спектакль поставил у Алексея Бородина в РАМТе. Он шёл аж пять сезонов. Это в моей режиссёрской жизни – считаю, удача.

С Галиной Аксёновой и Аленом Делоном

Что касается Петра Наумовича, то он всё-таки уговорил меня поставить спектакль. Но поскольку «Самоубийцу» уже  было нельзя, предложили «Мещанина во дворянстве». Мне очень хотелось вернуться к любимому Мольеру, к пьесе, которая была дипломным спектаклем Щукинского училища в 61-м году у Владимира Этуша и Владимира Шлезингера, лучшего, на мой взгляд, педагога. Я согласился – и ошибся, потому что слишком любил этих актёров. А Фоменко был болен. Он по телефону обзванивал всех и говорил: «Это не только мой друг, но он и…» В общем, нахваливал меня от души.

Артисты опаздывали, репетировали нехотя, демонстрируя почтение к одному Петру Наумовичу. Сейчас мы с ними нежнейшие друзья. Но этим, наверное, полезно было переболеть: тогда я не мог быть суровым, мог только глядеть на них с любовью. И Фоменко меня за это ругал. Потом был черновой прогон спектакля. Пётр Наумович объявил актёрам, что они носители вредоносной бациллы интриг. А ребята просто дерзко со мной спорили, хотя спорить актёру с режиссёром весьма вредно для профессионального  театра. Я сникал, а Фоменко за моей спиной говорил о том, какой я остроумный, какой необидчивый и сильный, как умею ругаться, как от меня содрогаются стены. А они не верили. И Пётр Наумович переделал спектакль так, что ему самому потом было неловко, и назвал его «Прости нас, Жан-Батист...». Он написал, что всё это создал Смехов, а внизу: «При соучастии Петра Фоменко». И злонравные критики, поверившие программке, ругательски журили Фоменко за то, что он по дружбе сдал своих актёров никудышному режиссёру. Разогнавшись  в своем негодовании, они заодно отругали меня за невинного Атоса, за бездарного Воланда, за мои зарубежные постановки, которых они не видели, а уж тексты и режиссура музыкального спектакля «Али-Баба и сорок разбойников» – просто позор! Глаша и дети не хотели, чтобы я это читал. Сам всегда знаю, где удача, а где промахи, но враждебное мнение меня подпитывает и укрепляет.

А Галочка, Глаша – заканчиваю свой рассказ про жену, – можно сказать, училась у Любимова, так как, стажируясь в театре, просидела на его репетициях больше, чем любой ассистент. Все на неё любовались: такова мужская работа – влюбляться в женщин. А дальше наш тайный роман, конечно, обсуждался моими товарищами втайне от меня. А Володя Высоцкий сообщил по телефону своему другу Хилькевичу (режиссёр Георгий Юнгвальд-Хилькевич. – Ред.), что за Веньку он теперь спокоен. Все разглядели в ней гордого и серьёзного человека, который к тому же и очень красивая женщина. А через год прошли два развода – и у меня, и у Глаши. Ничего хорошего в этом нет, но Глаша ничего плохого не помнит, и я вижу в прошлом только хорошее – Алику и Леночку. Ответил?

– Да. Пять лет назад, правда, ответили лаконичнее: «Мы каждый день друг друга удивляем».

– Должен сказать, что не удивляюсь своему ответу, потому что и сейчас всё так же.

Дочки Алика и Елена

– Вениамин Борисович, давайте поговорим о театре. Ваш спектакль «Нет лет», который я очень люблю – он рождался на моих глазах, – по сути, возвращение на Таганку, с которой Вы давно расстались… Почему всё-таки решили вернуться?

–  Мне  позвонил  Евтушенко и сказал, что они  разговаривали с Любимовым, и было бы замечательно, чтобы я вернулся к тому, что делал пятьдесят лет назад. А пятьдесят лет назад, в 66-м году, я написал по просьбе Юрия Петровича сценарий к спектаклю о Маяковском «Послушайте!». Спектакль – Любимова. Мы – соавторы.

Я сначала сказал, что не буду ничего ставить, но поэт воспламенил Глашу. Она сказала: «Он  тяжело болеет,  надо  попробовать! Не отказывайся: ты  любишь такую работу». Всё! Я придумал композицию, поставил, – и Женя ожил и поехал по всей стране (шучу). Сорок два города. Тайна поэтов – это тайна поэтов. Я делал много композиций и для Таганки, и для других театров, и на телевидении. И родился спектакль, который называется «Нет лет». Знаменитые стихи Евтушенко. Спектакль, который доставил радость и актёрам, и зрителям. Молодые очень многое умеют. И гораздо больше, чем умели мы – пластически, музыкально. И сами стихи, как это было на Таганке, оказывается, могут и петь, и печалиться, и танцевать, и смешить. Получился такой сплав. В общем, Вы видели спектакль.

– Мне посчастливилось не только видеть спектакль, но и бывать на репетициях, в том числе на последней репетиции с Валерием Сергеевичем Золотухиным. Слава Богу, сохранились уникальные кадры.

– Слава Богу, что у Вас их никто не украл. Спасибо Вам, Марина. Это, правда, замечательно.

– Хотела бы вспомнить о Валерии Сергеевиче и узнать Ваше мнение. Его решение возглавить Театр в такой непростой момент чем было продиктовано?

– Я думаю, он пожалел актёров – согрешивших и осиротевших. Они просили его возглавить Таганку, которую без него, вероятно, должны были расформировать. Любимов был уверен, что театр будет расформирован. Это правда.

Спектакль «Послушайте!»

– Вы в свое время отказались стать художественным руководителем. Хотя очень многие, знаю, об этом мечтали.

– Я дал себе зарок не возвращаться на Таганку. Тем более – никогда  не  руководить. В 98-м  году  расстался с театром  и с Юрием Петровичем мирным путём. В 90-х играл только Воланда в «Мастере  и Маргарите». А театр как был, так и остался моим вторым домом, хотя со сценой я простился. Юрий Петрович знал, что я к тому времени уже семь раз ставил оперные спектакли в Германии и в  Чехии. 1998  год –  «Пиковая  дама» в Праге. Я сам по себе, и к зрителям со своими программами выхожу как солист. Как и Алла Демидова. Такими были и Валера Золотухин, и Лёня Филатов, и Володя Высоцкий. Зрителей мне хватает, и радостей, и трудов, и печалей – всего хватает. Но с Таганкой навсегда закончить не вышло.

«Нет лет» – это три года назад. А в прошлом году Глаше позвонили из Рима: там оказались талантливые обожатели Владимира Маяковского,  и они  попросили  Глашу, чтобы я почитал Маяковского в Риме. Но опять же: мужская работа – быть женой актёра. И Глашина идея была реализована: родилось музыкально-поэтическое представление «Флейта-позвоночник». Мы играем втроём – с Димой Высоцким и с Машей Матвеевой, – Вы их должны помнить по «Нет лет». Они красавцы, умницы, чудесно поют, читают и играют, причём на шести или семи инструментах, – и всё вживую! А музыку написал Слава Ганелин, один из выдающихся наших джазменов. Он писал музыку к некоторым моим спектаклям, в том числе для Питера, Марселя и Чикаго, – и для кино: «Парад планет» Абдрашитова, «Успех» Худякова.

Я  с  удовольствием придумал,  так  сказать, непривычного Маяковского: в основе лежат фрагменты поэм, переписка с Лилей Брик, темы Пушкина, Лермонтова, Есенина, Пастернака. Спектакль прошёл в Риме очень хорошо. Потом мудрая директор Театра на Таганке Ира Апексимова сказала: «А почему бы Вам это не играть на Малой сцене?» И мы сыграли. И играем до сих пор: и в Москве, и в Астрахани, и в Воронеже, и на Красной площади на книжном фестивале.  Были  летом  со спектаклем  в Америке –  в Бостоне, где больше всего, как известно, умных наших соотечественников. Должны  были  сыграть  один спектакль, потом  хотели  отдохнуть после четырёх  городов,  но из  Бостона  звонят: «Все билеты куплены. Просьба сыграть еще один-два спектакля». В результате мы сыграли пять раз в одном городе. И это Америка, которую мы из политических соображений терпеть не можем, а человеческие отношения как были, так и остались.

Львов. 1978 г.

–  Вениамин  Борисович,  я  знаю,  что  сами  Вы  себя  киноактёром не считаете и никогда не считали, но всё-таки: неужели сейчас, спустя годы, не жалеете, что мало снимались в кино?

–  Не  жалею.  Впрочем, с 2007  года я снялся  в тринадцати фильмах –  к большому  удивлению  для  себя. Причём отказываюсь от того, что мне не нравится. Что касается более раннего периода, то до шестидесяти пяти лет снялся всего в пяти–шести  картинах.  Мне  как  актёру  более  чем  достаточно  было играть у Любимова. В тридцать пять лет – первая большая роль в трехсерийном фильме «Смок и малыш». Пошёл к Любимову и сказал: «Это первое приглашение, большая роль. Помогите, научите меня сниматься». Я был хитрым. Любимов это называл «швейковать».  Он  стал  меня  наставлять: «Требуй  от  кинорежиссёров больше репетиций». У меня в театре появились заме-ны, очень хорошие – Лёня Филатов и Ваня Дыховичный. Потом была история с фильмом «Три мушкетёра» – тоже непростая.

– А почему же Юрий Петрович Вас всё-таки отпустил сниматься?

–  Он не хотел отпускать, но не мог возразить: у меня  было двое детей, а жили мы на нищенскую театральную зарплату. Любимов принимал и наши концертные поездки.

Хотя всегда саркастировал на эту тему: «Вы в дурацких киношках теряете все свои актёрские способности, скатываетесь в штампы какие-то!»

– Вы всегда с иронией относились к «Трём мушкетёрам», а сейчас, с годами, Вам, правда, кажется, что лучше стали играть в этой картине?

– Ну да, это Вы меня сейчас цитируете…

– Цитирую Вас, конечно.

– Помню, как Володя Высоцкий в нашей гримёрной, видя, как я вынимаю стопку писем от зрителей – это было в то же время,  когда Слава Говорухин снимал «Место встречи изменить нельзя», мы дружили и смотрели материалы друг друга, – сказал: «Мы с тобой на Таганке, и это, конечно, слава, это успех. А наши фильмы, твой и мой, – это удача. Но пройдёт время, театр уйдёт в прошлое, и будут говорить: вот “Мушкетёры” – это успех, а Таганка – удача». Это была, может быть, шутка его, но в ней что-то мудрое было, по-моему, тоже.

Успех  «Трёх  мушкетёров»  –  случай,  будто  бы  обещанный и материалом, и первыми просмотрами. Например, в Доме кино в 79-м году прошёл показ фильма при полном зале – все три серии, четыре с половиной часа. И мне звонит мой строгий учитель Владимир Абрамович Этуш, говорит: «Я шёл, но через час думал уйти. Ну там Венька играет, мой ученик. Как не пойти? Высидел до конца, и ты мне понравился». Это была первая реакция.

А дальше? Я играю в театре серьёзные роли, у великого режиссёра, с выдающимися партнерами. Что для меня кино? Киношка! Пусть даже она называется «Три мушкетёра и один Боярский».

С сестрой Галиной, внуками Артёмом, Леонидом, Макаром и дочкой Аликой

Да, хорошие ребята. Мы, кстати, как ни в одном фильме, где люди играют дружбу, сдружились. Но я не то, чтобы не любил этот фильм. Мне нравилось, что людям нравится. Нравилось, что в моей тогда непростой семейной истории пробивается надежда на то, что я встречу какую-то замечательную вторую часть своей жизни. И, кстати, встреча с Глашей была предопределена: она посмотрела  знаменитую телевизионную программу «Кинопанорама», где мы рассказывали об этом фильме. Это было за год до его выхода, в конце  1978  года. И Глаша мимоходом увидела, что кто-то в тельняшке готовит котлеты, а двое детей на него смотрят. Это был я. Снимали у нас в квартире, на кухне. Дочки и сейчас считают, что я был у них и мамой, и папой. Фильм Глаша увидела потом, но мы уже были знакомы. Да, так вот: что-то щёлкнуло, как у вас, у милых дам, бывает предвидение какое-то. Что действует? Вы сами знаете. А в феврале 79-го она пришла в Театр на Таганке, и мы познакомились.

Спустя долгое время Глаша по контракту работала заместителем директора летней русской школы в американском университете, где было  представлено одиннадцать стран. Пятнадцать лет подряд у Глаши не было лета. Кстати, это всё та же мужская работа, которую делают женщины. Она не могла быть директором, потому что не имела американского гражданства – была  заместителем. И Глаша  придумала,  чтобы  каждый  год в эту школу приезжали наши друзья и показывали там в течение двух недель свои фильмы. Соловьёв, Митта, Хотиненко, Лунгин, Марина Голдовская, гениальный документалист, Войнович, Хлебников, Сурикова... И там же Глаша показала аспирантам, которые уже хорошо знают русский язык, оцифрованную версию «Трёх мушкетёров» – тогда только-только появилось DVD. Я не знаю, что Вы думаете о разнице между плёнкой и цифрой, но это пошло на пользу, и я, который с неохотой раньше смотрел фильм, на этот раз позвонил Боярскому: «Миша, я сейчас видел обновлённую нашу с тобой историю. Как ты хорошо играешь, Миша! И я тоже». Мне правда фильм стал нравиться больше, я стал говорить, что и лошади стали шибче скакать, и мы похорошели. Ну это всё шутки, цитата, которую я уже несколько раз подряд позволил себе в эфире.

– Вот удивительно, Вениамин Борисович, я просматриваю Вашу ленту в фейсбуке: Вы, вроде бы, в каком-то чудесном месте отдыхаете, но, как выясняется позже, не отдыхаете совсем – работаете. Гастроли. А в принципе, Вы умеете отдыхать или любой отдых для Вас – это повод поработать?

– Очень люблю как отдыхать, так и гастролировать по России  и по  миру.  Конечно,  обязательно  Глаша  с компьютером, и оба везде что-то творим и вытворяем. Вот только что звонила Екатерина Андроникова, руководитель студии художественных программ телеканала «Россия-Культура», дочь Ираклия Андроникова. Её рецензия на мою новую работу горячо положительная. Будет четыре новых серии о поэтах России: Маяковский, Левитанский, Самойлов, Бродский. Я люблю «Культуру» и благодарен  честнейшему  из федеральных каналов за подвижничество, за сотрудников, предпочитающих высокому рейтингу – высокий  вкус образованного зрителя. Знаете, Россия ничем новым не отличилась в телевидении, как и во многом другом. Мы идём вслед за первыми, иногда опережая опередивших нас. Нас вырубили из истории на семьдесят лет запретами в науке и в искусстве. Запретами на мастеров русского авангарда и Серебряного века, на Мейерхольда, Есенина, Мандельштама, Эрдмана – вырубили! И теперь мы догоняем, достигаем. Хотят или не хотят этого властные временщики, но рождаются таланты, и культура всё равно движется. Такова жизнь. И это счастье.