ВЛАДИМИР КАЧАН: «КАВАЛЕРГАРДА ВЕК ТАК ДОЛОГ... И СЛАВА БОГУ!»

Дата: 
15 сентября 2017
Журнал №: 

Актёр театра и кино, поэт, композитор, бард-исполнитель, писатель, человек, сумевший пронести дружбу сквозь годы, народный артист России Владимир Андреевич Качан о жизненных принципах, чести, превратностях судьбы, отношении к Родине — сегодня на страницах МР.

Текст: Дмитрий Сурмило

Владимир Качан в детстве

— Владимир Андреевич, для каждого человека его альма-матер — это, не только молодость, но и первые шаги к личностному и профессиональному становлению. Ваша учёба в Щукинском училище, чем она запомнилась?
— У нас был очень интересный курс. Внутри него сложилось, не скажу, что ядро, но некий костяк, к которому тянулись все: мы вместе проводили время, делали совместные работы, общались, выпивали, держались друг за друга. Сегодня эти люди известны и любимы: Нина Русланова, Иван Дыховичный, Александр Кайдановский, Борис Галкин, Леонид Филатов, ваш покорный слуга... Объединяло нас многое. Но особенно — идолопоклонническое отношение к Александру Сергеевичу Пушкину. Молодёжь мало кого уважала в ту пору, но Пушкина мы не просто уважали. Чтили. Помимо классической официальной программы мы познавали его по Вересаеву, Булгакову, по разным документам, письмам, прозе, а уже позже стали делать самостоятельные спектакли по его произведениям. Я упомянул Пушкина, потому что Щукинское училище для нас было неким очагом свободомыслия, бесконечного поиска, настоящим лицеем, где проходило наше взросление как личностей. Есть такой афоризм, автор которого я сам, «если идёшь вперёд, то слишком часто оглядываться не надо, рискуешь споткнуться». Строить планы или ориентироваться на необозримое будущее — неправильно. Всё меняется стремительно и радикально — в обществе, в умах людей, утрачивается вера, обесцениваются понятия честь, совесть... Раньше предать друга считалось абсолютной подлостью, сейчас это можно оправдать форс-мажором, некой целесообразностью, мол, так сложилось, судьба заставила... Но это не судьба, а подловатый характер. Основополагающие, базовые принципы человеческого, мужского отношения к дружбе, к любви нами всегда воспринимались, как столпы, на которых держится мироздание. Кардинальное изменение системы ценностей смущает и огорчает, но я отношусь к этому без истерики, потому что у каждого своя дорога. Многое не приемлю. Считаю омерзительным, например, что молодые люди одалживают под проценты деньги своим матерям, не заботятся о престарелых родителях. Нам с ними не по пути. Надо стараться локализовать пространство вокруг себя, вот — твои книги, твоя музыка, твои фильмы, твои друзья, разделяющие твои жизненные принципы, — круг общения, с которым тебе хочется иметь дело, и этого вполне достаточно. Впускать в него можно, но выборочно, тщательно отфильтровывая. Мне кажется — это правило касается всех, для кого важно сохранить себя в том хаосе, в котором мы живём. И я не буду приспосабливаться к сегодняшним людоедским меркам. Удаётся жить более-менее нормальной жизнью, и слава Богу. Что касается Щукинского училища, повторюсь, стараюсь не оглядываться. У меня довольно хорошие отношения с Женей Князевым, ректором, он каждый раз приглашает на день рождения Щуки. Но, как подумаю, что приду, а из моего курса остались 2—3 человека, из которых придёт один... А все вокруг будут празднично гулять... Конечно, я могу к ним примкнуть, потому что, не знаю, гордиться этим или нет, но они часто принимают меня за своего и разговаривают на «ты».

Владимир Качан в сцене из спектакля, посвящённого переезду театра «Школа современной пьесы»

Видимо, из-за моего вопиюще демократичного поведения. Звание «Народный артист» за мной не стоит. Я не отягощён им, мне приятно чувствовать себя на равных. Считаю, общение должно строиться с нуля и на паритетных началах — кто в данный момент каков, сколько в нём юмора, сколько заразительности, таланта. Это здорово и правильно.

— Вы назвали много имён актёров и режиссёров, ярчайших представителей нашей культуры. С кем из однокурсников Вы общались после окончания вуза?
— У меня была телевизионная программа «Окно». Она так называлась, потому что мои гости как бы распахивали перед зрителями свой внутренний мир, рассказывая многое из того, что оставалось неизвестным для широкой публики. Нина Русланова вспоминала о своём детдомовском детстве. Александр Панкратов-Чёрный читал стихи собственного сочинения. Лев Дуров говорил о Лефортове, ну, и так далее. Понимаете, наше ощущение друг друга — это такая материя, которая позволяет быть рядом, даже если мы подолгу не видимся. Помню, как однажды пришли с Сашей Панкра-товым к Нине Руслановой, сели, поставили бутылку водки, поговорили душевно, я спел ей адресованную пиратскую песню на стихи Петра Вегина, которая очень отвечает Нининому характеру, такому безбашенному, всегда и во всем напролом. Потом долго не пересекались. По-настоящему близки мы были с Лёней Филатовым. Борис Галкин — это второй человек, с которым мы дружили и дружим по сей день. Когда-то мы жили в одной комнате, и с нами ещё два человека. Они ушли рано в мир иной, заметного следа не оставив, разве что в нашей памяти... С Борей мы встречаемся, но делать это удается не так часто, как хотелось бы, потому что у каждого своя жизнь, своя биография, свой режим. А вообще, с возрастом — всё как в стихотворении у Володи Вишневского:
И в разгар двадцать первого века,
Когда жизнь непосильна уму,
Как же нужно любить человека,
Чтобы взять и поехать к нему!

С другом Леонидом Филатовым

— Расскажите, пожалуйста, о Михаиле Николаевиче Задорнове. Что позволяет вам сохранять дружбу без малого 60 лет?
— С Мишей мы познакомились, играя в настольный теннис, мне было 13 лет, ему 12. По большому счёту мы сумели то, что удаётся немногим — фантастическим образом пронесли дружбу через десятилетия. Кому-то это не позволили обстоятельства — разделили города. У кого-то с возрастом менялось мировоззрение, появлялись разные взгляды на жизнь. В те юные годы получилось так, что снача-ла я поступил в ЛГУ на филологический факультет, поскольку провалил в Щукинском училище этюд «приём у секретаря комсомольской организации». Забегая вперёд, скажу, что этюды мне никогда не удавались. До сих пор помню раздел «я в предлагаемых обстоятельствах» на первом курсе в Щуке, который я так и не сыграл. На втором курсе начались «наблюдения», и стало проще — мы с Филатовым были на голову выше ростом остальных и с наслаждением таскали эти самые наблюдения с вокзалов, базаров, передавая жесты, интонации, акцент. После провала на вступительных в Щуку, педагоги сказали нам, что на дополнительный набор вызовут, а пока, мол, поступите куда-нибудь. Экзамены в ЛГУ сдал на пятёрки. Хорошим я сейчас был бы преподавателем русской литературы (улыбается). Мама гордилась, что в газете «Советская Латвия» напечатали, что у одной девочки и у меня лучшие сочинения в республике. Когда получил от Владимира Георгиевича Шлезингера телеграмму и телефонный звонок от Веры Константиновны Львовой, что будет дополнительный набор, сломя голову кинулся в Москву. И поступил. Задорнов в то время учился в Рижском политехническом институте. Через два года Миша вдруг переводится на первый курс в Московский авиационный институт, сохраняя все отметки, ему не надо было ничего сдавать. Как он учился в МАИ, не знаю — все дни и вечера он проводил с нами, получая «внеклассные уроки» актёрского мастерства. То, чем мы занимались на «наблюдениях» — всеми навыками делились с ним. Его манера изложения эстрадных миниатюр жутко похожа на то, как делали я и Лёня, он взял самое нужное, и оно пригодилось ему на эстраде. Мало того, что он сочиняет, он ещё и исполняет хорошо. Мы начали вместе существовать в Москве. С перерывами, большими и небольшими, было опять соединение. Миша стал поклонником стихов Лёни и нашего пе-сенного творчества, которое тогда бурно начиналось. Кончилось всё после того, как Лёня схлопотал инсульт из-за почечной недостаточности, ему удалили почки, и он твёрдо поставил крест на артистической деятельности. Но именно мы с Задорновым вытащили его на сцену губенковской части Театра на Таганке (актёр и режиссёр Николай Губенко)и сделали концерт под названием «На троих». Рухнув в инвалидность с высот своего, назначенного журналистами, пьедестала секс-символа, Лёня вернулся в литературу. Так, видимо, решил Господь. В результате было написано 8 блистательных книг, римейки, «Голый король» и так далее. Он вполне сносно существовал, потому что издательство «Эксмо» ему платило. Уверен, его произведения ещё найдут своего читателя, потому что это прекрасное стихотворное изложение известных пьес. Так вот, возвращаясь к концерту. Он состоял из того, что сначала выходил Лёня, и зал, стоя, аплодировал минуты 3—4, это много, поверьте, а потом он садился и читал отрывок из только что написанной вещи «Любовь к трём апельсинам», «Лисистрата». Затем я исполнял песни на его стихи. Второе отделение целиком брал на себя Задорнов. Он был в зените своей популярности. Если бы объявили просто концерт Филатова, несмотря на любовь к нему зрителей и читателей (к тому времени она, правда, стала сходить), собрать аншлаг было бы сложно. Мише отдельное спасибо — и тогда, и сегодня. Он — цельная личность.

С Михаилом Задорновым

— На Ваш взгляд, дружба — некое самопо-жертвование, самоотдача, каждодневный труд или что-то иное? Может, просто приязнь к человеку?
— Мой друг и сосед по даче Лев Константинович Дуров говорил, что дружба, как и любовь, это работа. Работа в том смысле, что в экстремальных ситуациях надо собраться, как тебе не было бы тошно или лень, как бы ты не чувствовал себя плохо или хорошо, встать и поехать, и помочь. Это элемент дружбы. Я с Галкиным могу не видеться сколь угодно долго или с Алексеем Зотовым, это ещё один мой рижский друг, который закончил Щукинское училище и стал  священником. Но в моей грудной клетке у каждого из них есть своя ниша, и она никем больше не может быть занята. Она может пустовать, если некоторое время мы не видимся или не испытываем в этом острой нужды. Но если ощущение возвращается — с восторгом общаемся — по телефону, встречаясь, не важно. Они всегда здесь (показывает на сердце). Когда друг, как Филатов, уходит из жизни, ниша закрывается, заклеивается белыми лентами, как пустая комната. Её нет... И ты эту каверну ничем не заполнишь. Помню, когда композитор Юрий Саульский сообщил, что умер Константин Григорьевич Певзнер, руководитель музыкального оркестра Утёсова, в который он меня пригласил, и где я 7 лет был солистом, то, стоя у городского телефона, я тихо сполз на стул — подкосились ноги, спасибо, что не упал... Это была первая смерть очень близкого человека. Я его обожал. Было чувство, что часть моей крови откачали из вен... Есть люди, которые живут, и ты знаешь, что они есть, и вы даже можете не встречаться, но то, что они живут в одно время с тобой, и ты им можешь позвонить, и они помогут тебе, и вы всегда можете повидаться, это укрепляет, делает твою жизнь основательнее, увереннее, прочнее. Как только исчезает одна из таких опор, твоё нахождение на земле ста-новится всё менее и менее прочным, наверное, высшие силы начинают тебя постепенно готовить. И в телефонной книжке ты только успеваешь вычёркивать имена друзей и знакомых — как писал Пушкин, «мниться очередь за мной»... По природе и характеру я оптимистичен, поэтому — будет и будет... Я уже пережил и клиническую смерть, и операцию на сердце... Чего бояться... Хотелось бы успеть ещё кое-что написать, кое-что спеть, но не более того. А артподготовка, когда снаряды ложатся всё ближе и ближе, она идёт.

— Вы хорошо знали Льва Константиновича Дурова, дружили с ним...
— На одном из юбилеев «поэт Лев Дуров» прочёл лирическое четверостишие:
Холодная весна, ну так и что ж?
Не горбись, как старик, а прыгай,
как мальчишка!
И не забудь, конечно, про любовь —
У Качана есть тоже кочерыжка!

В спектакле «Город»

Ключевое слово «кочерыжка» Дуров произнёс как бы про себя, но чётко артикулируя, грустно и слегка стесняясь. Хохот был страшный, хотя, если бы это прочитал кто-нибудь другой — не сработало. А чего стоят его байки. Все предпочитали их слушать, не заботясь о том, верить упомянутому обстоятельству или нет. Из этих баек он выпустил книжку «Грешные записки». Однажды стоим за кулисами — Гафт и я, а на сцене Дуров со своими фантастическими историями. И Гафт на моих глазах сочинил блистательную эпиграмму про Лёвушку:
Актёр, рассказчик, режиссёр,
Но это Лёву не колышет,
Он стал писать с недавних пор —
Соврёт, поверит и запишет.
В сборник своих стихов Гафт включил и эти строки, которые абсолютно точное попадание в цель, такой и был Дуров. Беря за основу какое-нибудь  малозначительное событие, на первый взгляд, вовсе не смешное, он додумывал, дофантазировал его, доводя до комического абсурда.

— Что было побудительным мотивом, если говорить о совместном творчестве — Качан-Задорнов-Филатов? Жизнь подсказывала что-то, или общение давало мысли, идеи?
— И жизнь, и наблюдения. Если человек одарён в литературном смысле хоть как-то, он больной, своего рода. Чехов неслучайно писал: «...он ходит с записной книжкой, фиксирует разные смешные и не очень смешные острые вещи, которые наблюдает на улице или где-то ещё, потом это находит отраже-ние в его прозе или стихах, которые он сочиняет». Проект «На троих» был чисто благотворительной акцией со стороны Задорного. Он в то время получал серьёзные деньги за концерты, а Филатов бедствовал. Народный артист Российской Федерации, лауреат Государственной премии, дважды лауреат телевизионной премии Тэффи не скопил себе ни рубля! Хотя в другой стране благодаря лишь одному «Сказу про Федота-стрельца, удалого молодца» он мог жить безбедно и обеспечить семью. Но нет. Я забыл сказать спасибо главному режиссёру Иосифу Леонидовичу Райхельгаузу, потому что первое выступление Лёни было не с нами, а в театре «Школа современной пьесы», и без всяких особых денег. Там проходил авторский вечер артистов, которые пишут, и Иосиф убедил Филатова после его тяжёлой изнурительной болезни не отказываться, выйти на сцену. Состав был замечательный: Сергей Юрский, Лев Дуров, Валентин Гафт, сам Иосиф, Лёня и ваш покорный слуга. Зал также аплодировал стоя, не сдерживая слёз — это была благодарность за то, что Филатов нашёл в себе силы прийти, и они отдавали дань его мужеству и творческой воле.

Владимир Качан

— Бывает, что отношение автора к собственным произведениям меняется с течением времени. Какие песни всегда будут актуальными?
— Как я могу знать? Например, неизменно  просят исполнить «Оранжевого кота», а мы сочинили его минут за семь. Семь — я и семь — Лёня, итого 14. Непонятно. У меня опускаются руки, если издательство ничего не платит и предлагает ничтожный тираж на шестую книгу, или владельцы этого издательства говорят: «Ну, Качан плохо продаётся...», а было три переиздания одной книги, семь переизданий «Роковой Маруси». Я на это существовать не могу. Лёня существовал, потому, что ещё работало его киношное имя. Если начинаю по этому поводу чуть-чуть грустить, вспоминаю Булгакова, двадцать лет писавшего «Мастера и Маргариту» в стол, и думаю: «Успокойся, чему суждено остаться после твоего исхода, то и будет». Но надежда есть!

— Ваши романсы на стихи Алексея Дидурова «Эмигрантское письмо», «Корниловский вальс», «Шер Ами» щемяще искренни и трагичны. Как вы это прочувствовали?
— Скорее, это Дидуров прочувствовал. Он замечательный поэт, при жизни его недооценили. Как-то я шёл из магазина, а в голове крутилась мелодия, такой рваный вальс. И я думал, что это ни на что не похоже из того, что сочинял. Задача была одна — добежать до дома, включить магнитофон и записать. Записал.
Звоню Дидурову, когда он ещё жил в Столешниковом переулке в коммуналке: «Приходи». К этому моменту я ему уже мелодию на гитаре подобрал. Он взял у меня два листа бумаги, ушёл в другую комнату и через 20 с небольшим минут принёс вальс! Спрашиваю, с чего ты взял, что это белый офицер прощается с Родиной, а он: это было в твоей музыке. Вот, пойдите, разберитесь! Если слышу очень созвучные мне стихи, соединяю их с мелодией и стараюсь её усилить. Не мелодию поставить на первый план, а содержание и чувство, заложенное в стихах подчеркнуть таким образом. А Лёша Дидуров, когда писал стихи для меня, он как хороший портной, прикидывал заранее, как я это буду исполнять. Такой человек.

В спектакле «А чой-то ты во фраке?»

— Какая роль в театре у Вас самая любимая?
— Первая. Многие люди, знакомые со мной очно или заочно, полагают что это Д’Артаньян из спектакля Театра юного зрителя «Три Мушкетёра». Но больше всего люблю и вспоминаю с благодарностью мою действительно первую роль, потому что много в неё было вложено, рассказано яростно, от всего сердца про любовь, про добро. Это было в том же ТЮЗе, в спектакле «Я, бабушка, Илико и Ил-ларион» по роману Нодара Думбадзе. Я играл человека, которого зовут Зурико, главную роль. Она и есть для меня самая осмысленная, самая любимая, отвечающая моим, тогда ещё юношеским целям, почему я пришёл в театр, что хочу этим сказать, что вообще хочу донести каждой своей песней и каждой своей ролью, она совершенно отвечала этому. Бабушку играла Лия Ахеджакова, причём, с моей точки зрения, это лучшая её роль за всю жизнь. Спектакль был неким яростным гимном о добре, о надежде на лучшее. Лию Ахеджакову и меня выдвинули на Государственную премию по разделу «Произведения для детей и юношества». Но в последний момент мы узнали, что премию отдали другому человеку — детскому писателю Анатолию Алексину.

— Вы разносторонняя личность, кого чувствуете в себе больше — актёра, литератора, барда-исполнителя?
— Трёх ипостасей мне с лихвой хватает. Они — взаимозаменяемые. Иногда на первое место становится актёрская жизнь — получаешь серьёзную роль, её надо воплотить. А кино, как и концерты — сегодня есть, завтра нет. Я не профессиональный исполнитель. Знаю, что имею свою аудиторию, может, даже миллион человек, судя по тому, как отзываются в интернете, как пишут записки. Не на одну из своих 13 пластинок я не просил деньги, хотя в шоу-бизнесе принято тратить на эти цели не свои, а спонсорские, и последним это лестно. Но приятные моменты приходится отодвигать, спонсоров нет, новых песен сейчас не пишу, лишь изредка. Вот предложил Валентин Гафт написать на его стихи, я взял, что называется, тряхнул стариной и получилось. Они ему нравятся, поэтому я их исполняю уже под гитару, хотя моя гитара — это клуб самодеятельной песни. Диски люблю записывать с профессиональными музыкантами.
Когда возникает возможная работа в кино, это реальный заработок, надо семью содержать, и тогда всё другое в сторону. Большое удовольствие получаю от написания прозы всё с той же надеждой, что после меня это останется. Может, слишком самонадеянно, но, думаю, что кома и операция на сердце — это высшие силы взяли и вернули меня к литературе, чтобы я ещё что-то сделал. Хотя на ладонях линия жизни прерывается, но меня возвратили. Остаётся надеяться, что сочиню и напишу такое произведение, романтическое или благородное, которое кому-то поможет, кого-то выручит.

Владимир Качан

— Если бы появился шанс на ещё одну жизнь, в какое время и в какой стране Вы хотели бы её прожить? Что за занятие выбрали бы для себя? Что поменяли бы?
— Пушкин писал Наталье Николаевне: «Чёрт догадал меня родиться в России с душою и талантом!». Он не был в восторге от своего Отечества, я тоже не в восторге. Ну как, если своей малой родиной я вынужден считать Ригу, где вырос, где мы с Задорновым жили — он на улице Кирова, я на улице Свердлова, что звучит как анекдот сегодня. Но это совсем не моя родина. К Москве трудно привыкал, после обилия зелени и воды, очень трудно. Лёгкой атлетикой занимался, дошёл до высот, входил в юношескую сборную в Латвии по спринту на 100 метров. Приехал сюда, думал, запишусь в Лужники, а попал... в комнату 39, где все курят и пьют, в общем, через полгода легкоатлет начал курить, а ещё через полгода пить. Лёгкая атлетика была забыта. Но что бы там ни было, не «где родился, там и пригодился», и это ни какой-то квасной патриотизм — я совершенно убеждён, что Родина моя там, где я думаю, разговариваю и пишу на родном русском языке. Потому что это способ общения людей, способ мыслей и изъявления чувств. Довлатов был оторван от этих корней. Да, дешёвое виски, хорошая квартира, материальный достаток появились у него в Штатах, но для меня это не главное. Да, здорово там, но я бы сдох от скуки. У меня приятель был, актёр Театра юного зрителя Гена Портер, он эмигрировал в ФРГ, там платили пособия евреям, чьи родственники были репрессированы. Он был другом Высоцкого, анекдотчик, так захватывающе рассказывал. Когда он на машине попал в аварию и потом получил инсульт, то ужасно тосковал и болел от того, что не было нормального общения. Родина — именно это. Стал бы я менять что-то в своей жизни? Кое-что: серьёзно выучился бы музыке, игре на фортепьяно, имел бы свою студию звукозаписи. Большое удовольствие сочинять музыку, имея такое пособие невероятное у себя в комнате, в квартире. Я бы немного раньше начал писать, осторожнее бы и аккуратнее относился к алкоголю и курению, особенно к алкоголю. Но, кстати, как выяснилось, алкоголики в большинстве своём весёлые и добрые люди. Столько юмора и столько ситуаций в моей жизни было, которые я использовал, запомнил, столько приключений. Нет, я не много бы изменил. 

— Интервью прошло на одном дыхании...
— Как и жизнь...