В ОЖИДАНИИ НОВЫХ ЛЕВЫХ

Дата: 
20 марта 2019
Журнал №: 
Рубрика: 

В российском обществе растёт запрос на новые левые движения. Социальная политика государства никак не отвечает требованиям большинства. Действия властей усиливают социальное напряжение, а отсутствие возможностей для формирования лидеров, выражающих интересы населения, лишь усугубляет ситуацию и создаёт новые кризисы.

Текст: Борис Кагарлицкий

Лидеры фракций Государственной Думы РФ

Крушение левой идеологии
В начале 90-х существовало две точки зрения в отношении левого проекта. Либеральная часть общества, эксперты считали, что вместе с крахом Советского Союза приходит конец любой антикапиталистической идеологии. В рамках этой парадигмы следовало, что ни­какой альтернативы современному либерализ­му и капитализму в обозримом будущем нет, а движения, которые предполагают что-либо иное, обречены или являются утопическим пережитком XIX ― начала XX века. Другими словами, рудимент ушедшей эпохи.

На левом фланге утверждали, что такие движения ― закономерный продукт классо­вой борьбы. Появление новых антикапитали­стических левых партий капитализм будет стимулировать собственной практикой, то есть объективная логика капитализма породит новые левые силы.

По сути правы были левые ― капитализм по­рождает конфликты, а конфликты порождают соответствующую идеологию. Однако если мы посмотрим на то, как развивалась ситуация, то придётся констатировать, что обе точки зре­ния оказались неверными. Вопреки прогнозам левых, возврат к социалистической идеологии не начался одновременно с разочарованием в либерализме.

В поздние 90-е становится понятно, что никакого торжества либеральных идей нет. В большинстве своём они быстро компроме­тируются, причём до такой степени, что «с водой начинают выливать и ребёнка». Компро­метируются даже идеи демократии. Это слово становится в обществе почти ругательным.

Такого рода процессы происходят во многих странах. Стремительное разочарование в либе­рализме выходит на поверхность, усиливаются антисистемные настроения, что, однако, не приводит автоматически к формированию внятной левой идеологии и новых политиче­ских сил. Крах Советского Союза породил не­кий идеологический вакуум, который начал за­полняться обломками катастрофы предыдущей идеологии. Национал-большевики, красные имперцы, белогвардейцы-коммунисты, право­славные сталинисты, социал-националисты… Брошен был вызов не только традиционным политологическим теориям о том, как обустро­ен идейный спектр, но и здравому смыслу. Это было состояние постапокалиптического хаоса.

Замораживание политического поля
Переход от советского типа общества к капита­листическому оказался гораздо более сложным, чем можно было представить первоначально. Он включал в себя адаптацию многих советских практик. Советское не замещалось буржуаз­ным, а встраивалось в него. Это происходит и в нынешних условиях, когда индустриальный рабочий класс, который был опорой левых, стремительно сокращается и стареет.

Советский плакат. Смерть капиталу

Во времена СССР сотрудника, не вышедшего на работу без уважительной причины, могли не наказать. Но к нему потом мог подойти мастер и попросить работать сверхурочно без компен­сации. Взаимопрощение (проступков рабочего и нарушений трудового права администраци­й), которое не просчитывалось по рыночным критериям, было в порядке вещей. Теперь ра­ботник постсоветского капиталистического производства тоже прощает работодателю невыплату зарплаты и нарушение трудовых прав. Но уступки перестали быть взаимными. Происходит трансформация прежних практик. Отношения преобразуются в нечто новое, что не соответствует классическим представлени­ям о рынке и буржуазном порядке, хотя это всё равно капитализм. В итоге у нас не происходит быстрого становления новой социальной структуры, а это, в свою очередь, не способствует формированию у трудящихся классового со­знания. Причем буржуазная этика у правящего класса также не складывается.

Подобные явления наблюдаются на фоне процесса деиндустриализации развитых капи­талистических стран, когда профсоюзы и левые партии во всём мире приходят в упадок, теряя часть своей социальной базы. Черпать вдох­новение из чужого опыта становится сложно.

Специфика России в том, что наша полити­ческая система в начале 2000-х была замороже­на. В Госдуме ― те же самые фракции, что были в 2001 году. Условия для возникновения новых политических сил крайне трудны и негативны, поэтому выстроить чисто политический про­ект, даже найдя для него опору, долгое время не представлялось возможным.

Мы видим не формирование новых сил, а деградацию тех, что есть. Так обстояло до конца 2016 года. Но подспудно некоторые процессы шли всё равно. Перелом, который сейчас связывают с пенсионной реформой, в действительности, начался раньше. Это явное падение доверия к официальным структурам, рост недовольства социальными порядками, переход от социально-экономического опти­мизма к пессимизму.

Антикоррупционный митинг. Иркутск. 2017 г.

Правящие круги сделали фундаменталь­ную ошибку. На фоне массовых протестов 2011―2012 годов власть обещала: мы демокра­тизируем систему выборов и модернизируем политическую систему. Обещания не были выполнены. Более того, как это часто бывает, обсуждение реформ закончилось закручива­нием гаек.

В 2016 году, когда проходили выборы в Госду­му, в президентской администрации обсужда­лось, что нужно оживить парламентскую жизнь, запускать политические процессы ― более или менее адекватные социальной реальности. Опять же дискуссии кончились ровно обрат­ным. В августе 2016-го начался жёсткий отсев кандидатов. Всё было сделано, чтобы в ходе выборной кампании не появилось новых лю­дей, сил и тенденций. Народ проголосовал «как надо». Власть это интерпретировала, как свою грандиозную победу, но ценой «правильного голосования» стало общественное разочаро­вание (даже в думских партиях).

Где взять новых лидеров
Атмосферу социального недовольства уловил Алексей Навальный. Выход молодёжи на акции протеста отражал серьёзные сдвиги в настроениях общества. Молодёжь быстрее среагирова­ла, позволила себе то, чего старшее поколение уже не могло себе позволить. Определённую роль сыграли коммуникация и социализация через Сети.

Навальный взял левый по идеологическо­му направлению импульс ― антибуржуаз­ный, антиолигархический, направленный на идеологию социальной справедливости. Но переориентировал его на узкую тему борьбы с коррупцией, пытаясь объяснить социаль­ные противоречия тем, что существуют кор­румпированные олигархи, которые во всём виноваты. А если этих олигархов заменить на хороших и правильных капиталистов, то всё будет хорошо. Он пытался загнать энергию антибуржуазного протеста в сугубо либераль­ное идеологическое русло. На вопросы в духе левых движений он дал сугубо консервативный ответ: исправлять политику следует, не меняя системы, не меняя структуры.

Не всех навальнистов удовлетворяют такие ответы. Но почему они «за»? Во-первых, «по­тому что хоть кто-то что-то делает»; во‑вторых, «пока есть Навальный, мы можем широко объ­единиться, и мы свои критические мнения относительно лидера оставляем при себе пока, а вот когда победим, тогда всё сможем выска­зать». В-третьих, «да, то, что он говорит, этого недостаточно, но проблемы существуют, и мы будем их решать». То есть даже в этой среде по­является ощущение недостаточности ответов, но ничего лучше пока нет.

Б. Сандерс, сенатор США

Ухудшение экономической ситуации и углубление кризиса порождает не только запрос «снизу» на левую идеологию, левую политику, но и недовольство «сверху» внутри самой элиты, желающей не столько перемен, сколько изменения состава участников, допу­щенных «к кормушке». Фактически возникает момент, когда те, кто снизу, и те, кто сверху, оказываются попутчиками. Потому у Наваль­ного, с одной стороны, стабильная поддержка, с другой ― нарастающее недовольство среди его же сторонников данными им ответами. Он испытывает давление изнутри и сдвигается влево. И всё это ― на фоне острой социальной неудовлетворённости людей. Впервые реаль­но складывается ощущение, подтверждаемое как социологическими, так и объективными данными, что каждое следующее поколение будет находиться в худшем положении, чем предыдущее, притом, что технических воз­можностей становится больше.

В атмосфере социального дискомфорта общество левеет. Однако имеющиеся поли­тические силы не соответствуют возникшей потребности. Разрыв между ожиданиями и воз­можностями усугубляется ещё и тем, что поли­тическая система заморожена. К тому же у ле­вых элементарно нет средств. По-настоящему богатые люди денег им не дадут, даже если на власть обижены. Хотя опыт Берни Сандерса в Америке показал ― когда имеется массовое движение, а люди готовы сброситься на общее дело по 20, 30, 50 долларов, движение может само себя финансировать. Берни Сандерс прин­ципиально не принимает пожертвования от крупных корпораций. Средняя сумма пожерт­вований на кампанию Сандерса в 2016 году ― 27 долларов. В 2019 он за 3 дня собрал 6 млн долларов, не прибегая, в отличие от других кандидатов, к корпоративным пожертвова­ниям. Люди начали понимать ― чтобы иметь в политике своих представителей, структуры или проекты, нужно вкладываться.

Пенсионная реформа в России сильно из­менила массовое сознание, явственно прояви­лись тенденции, нараставшие с 2016 года. Этот процесс можно сравнить со снежной лавиной, сход которой спровоцировал случайно или преднамеренно брошенный камень. Но сам факт, что люди изменили отношение к вла­сти, не означал, что поменялось их поведение. Пассивность осталась. Только теперь она стала беспокоить самого человека. Что будет даль­ше непредсказуемо. Разного рода революции, социальные взрывы, потрясения происходят потому, что ткань политического процесса на­сквозь прогнила, и, где порвётся, неизвестно. Именно непредсказуемость делает подобные вещи вероятными.

Логично предположить, что возникают поч­ти идеальные условия, чтобы власть, осознав тяжёлые последствия, взяла процесс под кон­троль и, возглавив, урегулировала. Условия для прорыва есть, но субъективно народ не готов. Плюс отсутствуют политические силы, спо­собные совершить прорыв волевым образом. Почему бы не попытаться возглавить левые настроения? Но и такой вариант невозможен.

Деиндустриализация России

В Кремле серьёзно дискутировался этот вопрос. В 2017 году в администрации президен­та обсуждался вариант большого помпезного празднования столетия революции: состав­лялся бюджет, бронировались гостиницы, со­ставлялись списки левых и прогрессивных деятелей, которых надо будет пригласить со всего мира. И… ничего не случилось. Планы были завёрнуты буквально в один день. Почему так произошло? Потому, что было непонят­но, что потом делать с этими идеями. Власть спохватилась, что может выпустить джинна из бутылки.

Нельзя сверху успешно внедрить левую риторику без реальной, практической левой политики. В рамках этой риторики надо что-то делать. А что-то делать ― это как раз задевать те самые интересы, которые власть пытается защитить. Нужно будет проводить социальные реформы, которые неудобны верхам, посколь­ку приводят к отъёму части собственности, отъёму привилегий.

Делиться с населением ― значит отнимать что-то у своих. Самое минимальное, что можно в такой ситуации сделать ― поделить всю элиту на плохих и хороших и раскулачить плохих. Проблема в том, что договориться, кто «плохой», а кто «хороший», не могут.

В Никарагуа или на Кубе во время рево­люции раскулачили господствующую семью, а остальную буржуазию на первых порах не трогали. Но там разрыв между обиженными и обидчиками был такой, что для значитель­ной части буржуазного класса было понятно ― лучше иметь дело с леваками, чем с пра­вящим кланом, который уже отнял самое цен­ное. И вопрос, «кого раскулачить», не стоял: всё было ясно и просто. До никарагуанской или кубинской ситуации в России ещё далеко. Ситуация внутри элиты не настолько тяжёлая. Противоборство происходит на самом верху между разными клановыми группировками. Обиженная часть элиты слишком привилеги­рованна и не может вступить в диалог с низа­ми. Она далека от народа.

Спор Захаровой с Чубайсом показывает ― последний тоже относится к числу обиженных. Ему в своё время дали в качестве отступного «Роснано», но от власти оттеснили, а он привык быть в гуще событий, распоряжаться бюджетом. И Чубайс жалуется. Но люди прекрасно помнят, как их обобрали в девяностые. Поэтому либе­ральная часть как правящей, так уже и не правя­щей элиты не может вызвать к себе сочувствие. Попытки в сложившейся ситуации назначить виноватых ― безуспешны. Арестом Арашу­ковых хотели показать, что элита очищается от плохих. Эффект получился обратный. Для внешнего мира элита выглядит, как закрытая корпорация, и общий вывод, который делает большинство, — «все они там такие».

Профицит бюджета и дефицит социальной политики
Власть чувствует, что слабое место — соци­альная политика. Это отразилось в Посла­нии В. В. Путина Федеральному собранию. Большая часть текста была посвящена именно данной теме. Но вот беда, социальная полити­ка — не набор разрозненных случайных мер по оказанию помощи бедным, а систематическая трансформация общества, в результате которой исчезают причины массовой бедности. Харак­терная тема либеральных и консервативных экономистов — люди сами виноваты в своей бедности. И это было бы так, если бы речь шла о 2―3 % на дне общества. Но когда речь идёт примерно о 15―20 %, и число бедных растёт, ясно, что тут у нас системная проблема. И уже не социальная, а экономическая. Без структур­ных реформ она не решается.

Между тем нам предлагается не комплекс­ная реформа, а ряд благотворительных подачек. Власть говорит о нескольких десятках мил­лиардов рублей, что звучит, конечно, впечат­ляюще. Но на фоне почти трёх триллионов рублей профицита государственного бюджета это просто смешно. Ведь надо понимать, откуда взялся профицит: это как раз деньги, изъятые из экономики. Иными словами, не будут созда­ны рабочие места, не будет стимулироваться спрос, объективно положение бедных и сред­него класса продолжит ухудшаться. На таком фоне деньги, выделенные государством, будут потрачены неэффективно. Проблем они не ре­шат, но инфляцию могут стимулировать. Ясно, что от такой бессистемной и недостаточной социальной помощи больше вреда, чем пользы.

Коммунистическая демонстрация

К тому же получение помощи обставлено массой бюрократических препон и условий, что само по себе провоцирует конфликты. Раз­говоры о социальном контракте звучат вообще странно: эксперты Высшей школы экономики, разрабатывавшие эти схемы, похоже, не по­ сталкивают­ся семьи в провинции. Для получения денег через систему социального контракта надо переобучаться, овладевать какими-то «новыми компетенциями», но никто не вкладывает ни копейки в создание рабочих мест. Идеологи власти всё борются с «иждивенчеством». А те, кого они почитают «иждивенцами», как раз та часть населения, которая работает больше всех. Просто их труд плохо оплачивается, их рабочие места не гарантированы, их заработки недостаточны, чтобы содержать детей. Поразительно, но эксперты, работающие на власть, представляют себе бедняка одиноким молодым мужчиной. А на самом деле это по большей части женщина среднего возраста с детьми. Реже ― с замученным жизнью немолодым му­жем, к тому же ещё и часто пьющим. Кстати, тот факт, что люди много пьют, не свидетельствует о том, что они мало или плохо работают. Это не так. В Канаде или Великобритании рабочий класс не отличается трезвостью, но в нищету не впадает. У нас ― не пропивают много, а ― за­рабатывают мало.

Сейчас семьям с двумя детьми, и не только бедным, критически не достаёт средств именно на текущие расходы. Потому надо постоянно крутиться, искать заработок, возиться с детьми, а не отвлекаться на переобучение с сомни­тельными перспективами. Меры по стимулированию рождаемости дают парадоксальный эффект: денег, которые выделяет государство, всё равно не хватает растущей семье. Рождение второго или третьего ребёнка в России — шаг к нищете.

Делая ставку на бессистемные меры соци­альной благотворительности, власть не раз­ряжает обстановку, а накаляет её.

Провинция и столица
Есть известная формула, что революции со­вершаются в столицах. Потому, мол, роль про­винции в этом смысле ничтожна. Эта формула ничего общего с реальностью не имеет. Да, вер­хушечные перевороты происходят в столицах. Но определяющим для революционных процес­сов, вовлекающих миллионы людей, является то, как разворачивается ситуация в провинции. Власть, кстати, в 2012 году это отлично поняла и противопоставила бунтующей Москве ещё от­носительно спокойные регионы — и выиграла. В провинции сегодня многое изменилось. И не только в низах. Среднестатистический регио­нальный чиновник — как правило, загнанный, обиженный управленец, оказавшийся между молотом и наковальней: на него давят из Мо­сквы, от него что-то требуют и сверху и снизу. К тому же озлобленное население к чиновнику среднего звена относится с недоверием и раз­дражённо. Вот это чиновничество и может стать тем недостающим элементом, который изме­нит ситуацию на политическом поле.

Голосование в провинции

Как и рядовое население, многие региональ­ные чиновники крайне недовольны ситуацией в стране. То, что происходило в нескольких регионах, где в 2018-м на выборах не прош­ли выдвиженцы Кремля, было связано, в том числе и с действиями местных чиновников. Народный бунт был успешным, так как часть региональной бюрократии саботировала дей­ствия «Единой России», давая возможность про­рываться тем, кто представлял оппозицию. Но пока это была лотерея, выигрывали случайные персонажи, оказавшиеся в нужный момент в нужном месте. Осенью 2019 года всё будет гораздо серьёзнее. Все увидели новые правила игры. В регионах начнётся борьба за выдвиже­ние, за то, чтобы зарегистрировать кандидатов, которые кого-то и что-то представляют. И мно­гие из тех, что «всплывут» в 2019-м, окажутся левыми, либо будут изображать левых.

Симбиоз части региональной бюрократии и народных инициатив, которые способны где-то сыграть вместе, вполне реален. Как и то, что отдельные региональные элиты, не совсем коррумпированные или действитель­но обиженные, окажутся ближе к народу, что внесёт изменения в игру. Возникнет расклад, при котором могут появиться региональные лидеры, способные выразить национальную потребность в социальных изменениях.

Пример есть. В 2015 году во многих регио­нах голосовали за оппозиционных кандидатов. В Иркутской области голоса посчитали более добросовестно, чем в других местах. Это был почти случайный прорыв. Губернаторский пост занял Сергей Левченко, человек, кото­рый старается управлять регионом, как ев­ропейский социал-демократ. Он усиливает социальную политику, расширяет обществен­ной сектор, пытается держать под контро­лем ценовую политику. В частности, цены на электроэнергию в Иркутской области самые низкие по России. Кроме того, Левченко един­ственный губернатор, кто высказался лично против пенсионной реформы. Центральная власть на иркутского губернатора пытается найти компромат, но ничего по-крупному на­копать не удаётся.

В сентябре―октябре 2019 года таких, как Левченко, будет много. Подъём левых начнётся с провинции. Совершенно не обязательно, что они победят. Вероятно, их постараются скан­дально отстранять от избирательной гонки, но они могут стать рупором общественности.

Снять негативное напряжение в обществе у власти уже не получится ― для выхода про­тестной энергии нужен канал. Таковой не был создан в 2016 году, когда шёл подъём народного недовольства, и сегодня заряд негатива нако­плен достаточный. Его можно было бы выпу­стить в каком-то определённом направлении, но предугадать силу удара, последствия и не потерять управление ― трудно. Поэтому всё сводится к затыканию брешей вместо того, что­бы, например, сформировать подконтрольные управляемые каналы. Тем самым создаются условия, когда рано или поздно произойдёт неуправляемый взрыв.

Начнётся ли сразу же левый проект? Нет. Обществу потребуется время, чтобы перейти к новой поведенческой модели и прийти в себя. Не очевидно и то, что подъём общественных протестов вынесет на поверхность и приведёт к власти левые силы. Социальные взрывы не дают сразу положительный результат. Наобо­рот. Сначала происходит разрушение. А вот созидательную работу приходится налаживать уже после. И порой, увы, — на руинах.