ДВАЖДЫ ЗАСЛУЖЕННЫЙ БАС

Дата: 
07 июня 2014
Журнал №: 
Александр Петрович Цилинко

Текст: Роман Михайлов

Оперные артисты мало известны широкой публике. На слуху имена лишь нескольких исполнителей, и все они получили заслуженную популярность не только благодаря таланту и вокальному мастерству, но и в силу раскрутки на телевидении. Лишь для завсегдатаев оперных театров и филармонических залов есть своя плеяда звёзд, скрытая от телезрителей. Ещё более узок круг профессиональных певцов. Среди них принято конкурировать, пристально наблюдать за успехами друг друга в исполнении сложнейших партий.

 

Александр Петрович Цилинко

Александр Цилинко стал знаком меломанам, прежде всего как знаменитейший бас-баритон Дон-Жуан в одноимённой опере Моцарта в ярчайшей постановке великого оперного режиссёра, народного артиста СССР Бориса Александровича Покровского. А сегодня мы слышим его в партии царя Додона в опере-балете Н. Римского-Корсакова «Золотой петушок» в постановке заслуженного деятеля искусств России Георгия Исаакяна и народного артиста России Андриса Лиепы.

– Александр Петрович, есть ли для артиста оперной сцены понятие судьбы, или в Вашей профессии совпадений не бывает?

– С годами понимаешь, что точно есть. Ведь самое удивительное в том, как я состоялся, это даже не те истории и совпадения, которые помогали мне в жизни, а само происхождение моё. Для того, чтобы из простой семьи выйти и вырасти в профессионального певца, нужно было очень сильно мечтать об этом. Несмотря на то, что с малолетства я многого не знал о вокальном искусстве, мне всегда хотелось постичь эту профессию, реализоваться как актёру и певцу, что называется по формуле два в одном. Из-за этого ещё со школы я оказывался везде, где можно было проявить голос и артистизм. Мы бесконечно ставили какие-то спектакли, и это приносило удовлетворение. Изнутри меня зажигал сам исполнительский азарт. Но тогда в Херсоне, где можно было без конца выигрывать вокальные конкурсы на одних только природных данных, я не догадывался, сколь многому придётся научиться, чтобы состояться в профессии. Я на отдыхе (примерно 1963г.

– А что за истории, и о каких совпадениях Вы могли бы рассказать?

– Многие из них тогда не были для меня очевидны. Но сегодня я, словно собирая их в одну картину, вижу, что за всем есть какая-то высшая логика. Например, первым преподавателем пения, который обратил на меня внимание, набирая школьный хор, оказался учитель пения Пётр Иванович по фамилии Прокофьев. Он однажды услышал, как я закричал кому-то в коридоре школы, обратил на меня внимание и предложил попробовать петь в хоре. Я ему от чистого сердца и без бравады сказал, что чувствую себя солистом. Пётр Иванович тогда улыбнулся моей самонадеянности, но на первом же прослушивании новичков услышал как я, что называется, «режу» хор голосом. А это один из важных показателей для солиста. И тогда он стал давать мне разные песни. До сих пор помню, как я в первый раз вышел на сцену с хором и запевал популярное тогда «…огромное небо, …одно на двоих».

– И как Вы пришли именно на оперную сцену, ведь сам этот вид пения никогда не привлекал людей из народа, считался чем-то старорежимным, для белой кости предназначенным?

– Можно сказать, что через другую белую кость – военно-морской флот. Когда подошло время призыва, я внутренне для себя решил, что служить буду именно там, а не в сухопутных войсках. Может быть потому, что сам я рос в Херсоне около Днепра, рядом с черноморским лиманом. Ну а об оперной сцене до консерватории не имел никакого представления – просто очень хотел петь.

Дополнительный материал: 
Севастополь 1981 г.

– Тем не менее, первой профессией для Вас стала более материальная стезя, судя по биографии?

– В восьмом классе у меня начал ломаться голос, и т.к. петь в этот период нельзя, я начал играть драматические роли. Моя мама, Евдокия Алексеевна, сказала тогда, что певцом, наверное, быть хорошо, но мужчина должен иметь настоящую стабильную профессию и поэтому предложила пойти в наш херсонский судомеханический техникум. Кроме того в морских городах, какими были и Севастополь, и Одесса, и, в стоящем на Днепре Херсоне, люди мечтали состояться в двух видах профессий: моряка или человека с морем связанного. Поэтому корабельный техник был в почёте и с перспективой, как бы это сейчас ни казалось странным. Тем более, что желание оказаться на флоте, как и петь, было у меня всегда. И как напутствовала меня когда-то мама: «Если ты в жизни почувствуешь, что где-то есть то, что тебе очень нужно и важно, пойди и возьми − тебя в двери гонють, а ты в окно лезь, но добивайся своего и будь там, где тоби надо быть!».

Её напутствие не раз помогало мне – я настоял на том, чтобы призваться на флот.

– И как же флот может создать из мальчишки в школьном хоре известного и заслуженного артиста оперы?

– У матроса нет лёгкого или сложного пути, у нас есть один путь − славный! – эту фразу я запомнил уже на флоте, она мне запала в душу. Действительно, срочная служба развернула всё по-своему. Я уже научился точить карандаши и только сделал свой первый чертёж в местном КБ, куда попал после техникума, как подошло время призыва.

Даже мой папа, Пётр Ильич, не понимая поначалу моего желания, несколько расстроился от того, что разлука будет на год дольше, чем у других по службе.

Но именно отец пошёл к своему старинному другу начальнику гарнизона в Херсоне, и по традиции, поставив два «пузыря», отстоял для меня поблажку – назначение в Севастополь, ведь все остальные флотские срочники попадали как раз на Северный, в лучшем случае на Тихоокеанский флот – я же остался ближе к дому – в Крыму. Но на этом удача не закончилась. В первые дни службы, сразу после присяги, мама привезла мне на корабль, а им стал Противолодочный крейсер «Ленинград» – гитару. Поэтому, вместо того, чтобы разместить меня по распределению трюмным мотористом, меня оставили как певца в кубрике, на нижней палубе петь песни. Каждый вечер для всех матросов, отслуживших 1,5 − 2 года, были мои концерты под гитару. Об этом скоро прознали старшие офицеры, и через две недели постоянных концертов меня всё же перевели на место трюмного моториста, если не ошибаюсь, на седьмую под ватерлинией корабля палубу. Навсегда запомнил, как выглядели матросы, с которыми мне предстояло служить, больше всего они напоминали шахтёров, в тёмных робах, с перемазанными лицами, с белками глаз, контрастирующими с чёрным цветом лица, от смазки и гари. Там предстояло столкнуться со всеми тяготами настоящей службы. Но вот в один прекрасный день, а скорее под вечер, мне приказали вынести мусор на плотик. Я перепутал направление, и с трудом нашёл этот плотик – выбросил мусор, но снова сбился с пути и оказался на офицерской палубе, куда доступа матросам не было. И как только понял, что натворил – началась получасовая тревога, когда задраивали все двери, люки на корабле, так что выйти с палубы я уже не мог. В этом состоянии и заснул, уткнувшись в палубную стенку. После тревоги именно по этой палубе с другими офицерами шёл командир. Он увидел меня, очень деликатно разбудил и спросил, как я умудрился сюда попасть. Собрав волю в кулак и призвав на помощь все свои актерские способности, я, щёлкнув каблучками и вытянувшись во фрунт, бодро объяснил, то есть доложился. Услышав мою фамилию, командир корабля догадался, что я и есть тот «певец с нижней палубы», слух о котором давно распространился по всему кораблю.

Как мне показалось тогда, именно благодаря моей выправке и поставленному голосу решилась моя корабельная судьба. Приказом командира меня перевели в писари и на этой должности по его поручению я начал налаживать ещё и корабельную самодеятельность. Нам закупили музыкальные инструменты, так что развернулся я тогда широко, постепенно собрав настоящий ансамбль. Значительно позже я понял, что командир наш просмотрел моё личное дело за долго до того, как мы встретились, и поскольку я пришёл служить не после школы, как большинство ребят, а уже с профессией, то он быстро смекнул, где мне может быть найдено лучшее применение.

Киевская консерватория

Два года до перехода в ансамбль «Волна» Севастопольского дома офицеров – я прослужил в походах. Благодаря флоту побывал на Кубе и даже подружился с тогдашним министром обороны Раулем Кастро. Ему очень нравилось, когда русский матрос пел «Куба далека, Куба далека – Куба рядом». В матросском ансамбле «Волна» я увидел, как всё моё певческое прошлое отличалось от уже выучившихся музыкантов и понял, что надо идти дальше и учиться ещё больше. Поэтому путь мой с самых низов лёг в консерваторию.

– Почему же сразу в консерваторию?

– Потому что по возвращении с флота уже дома я сказал родным, что хочу учиться вокалу. Отец услышал и даже пошутил, что, мол, наливай да пой – вот тебе и вся учёба, все люди в застолье поют. А у моего шурина Володи, самого обеспеченного из нас, потому что стал дальнобойщиком, оказался в Киевской консерватории знакомый охранник, и таким образом я оказываюсь на прослушивании у профессора консерватории. На него указал нам тот самый приятель-охранник. Это ли не судьба, ведь вся ситуация складывалась как в фильме «Приходите завтра!». Мы буквально с порога представились профессору, и я акапельно, без аккомпаниатора, спел всё, что знал. Когда же профессор после всего моего прослушанного эстрадно-народного репертуара спросил: «А знаете ли вы арию?», мой шурин, не поняв вопроса, на полном серьёзе ответил: «Нет, товарищ профессор, мы никого кроме охранника Коли здесь не знаем». Профессор удивился: «Ну, что ж, мальчик − непаханая целина. Как Ваша фамилия, молодой человек? Я сказал – Цилинко, − ну что, − сказал профессор, − за одну фамилию надо брать». Шутки шутками, но была огромная разница между тем миром, откуда я вышел и в который пришёл. Вспоминая молодость, я понимаю теперь, что совсем не представлял тогда, сколь многого не знал. Я очень благодарен и Одесской консерватории, которая переродила меня и дала путёвку в жизнь.

– Как человек, родившийся на Украине, в Херсоне, долгое время проживший в Крыму и в Одессе, как сегодня Вы воспринимаете всё происходящее между нашими странами?

– Самое раздражающее и обижающее меня как украинца – это то, что, идёт сегодня с Запада и с Западной Украины. Ведь они считают себя больше украинцами чем, например, я родом из Херсона, больше чем все остальные, кто живёт не на Западе страны. И поэтому хочется спросить: «Чего же вам не хватает, что вы так остервенело объявили украинцами только себя»? Вы же и в Украине-то быть не хотите, а кричите что главные в стране. Ведь сегодня беспорядки чинит та часть Украины, которая за обещаниями Запада видит лишь сытое будущее, но и этого для них не будет, даже если они станут частью Европы. Поэтому против западных майданщиков выступает совсем не половина Украины, а её большая часть. Например, весь юго-восток страны вместе с остальной восточной её частью, они что должны стать не Украиной? К чему призывают эти ребята с майдана? Мы, все деятели культуры, не можем в принципе говорить о каком-то разделении людей. Тем более, что и культура, и чувства у нас общие. От этого ещё более диким становится в моём представлении то, что происходит в Киеве.

Таким приехал покорять Москву. Стажер Большого театра России Александр Цилинко

– Примечательно, что звание заслуженного артиста Украины вы получили при Ющенко, уже являясь заслуженным артистом России. И получается, что на деле даже тот лагерь противников не отрицает, что культура у нас общая?

– Да, мне действительно присвоил, подписав указ, звание заслуженного артиста президент Ющенко, но происходило это потому, что украинский посол в России и все, кто могли повлиять на такое решение, прекрасно знали: в любой свой концерт, где бы я не выступал, я всегда включал хотя бы по одной украинской песне в России и по одной русской песне в Украине. Все пять лет в присутствии посла Украины на всех концертах я всегда пел украинские песни. Для меня всё происходящее сейчас как ножом по сердцу, ведь разделить одну единую славянскую культуру нельзя. Семью мою, с русской женой, посчитать заграницей или Украину чужбиной − невозможно. Различия ни в преподавании музыки, ни в понимании общей нашей истории никогда не было. Но что я вижу сегодня?

Я вижу, что консерваторию в Киеве, в которую я когда-то поступал, молодчики с майдана подожгли, разграбили, сожгли музыкальные инструменты, как в войну для обогрева. Что это за революционеры такие? Дикость невероятная, какой же порядок они могут навести? 

– Нечто похожее есть и в Прибалтике, когда в своих бедах и ущербном положении «недоевропейцев» политики этих стран видят наследие СССР?

– Есть общая такая зашоренность. С тем же усердием, с которым нам в советское время прививали нелюбовь к Западу – сегодня украинским детям в школах объясняют, что Россия − чужая и плохая страна. И это притом, что историей никто не интересуется, а, значит, срабатывает повальная пропаганда для стравливания наших народов. Это ещё те комплексы, которые заложены были в польские времена. Но Украина не может стать частью Европы не потому, что ей мешает Россия, а потому, что сама по себе Украина там не нужна. В Европе никогда не относились к моей Родине как к неотъемлемой своей части, это всегда была часть России, которую всеми способами хотели отколоть, оторвать от естественных союзников и соседей, отъять от других двух славянских народов, которые издревле жили вместе.

И мне кажется, есть другое государство, сталкивающее нас. А люди на Западе Украины попросту спровоцированы: им сказали, что они могут жить как полноценные европейцы, ничего не создавая, отделившись от России. Из Европы не видно того, что каждый причастный к единой нашей культуре понимает генетически, что отделение и тем более вражда с Россией − это безумная, привнесённая блажь, невыгодная прежде всего исконным славянским народам. Игра же на комплексах прозападных регионов, тяготеющих к цивилизации потребления – известный уже способ разобщения. Главное не поддаваться на пропаганду и дождаться отрезвления на Западе Украины и в самой Европе, если оно возможно.

"Дон Жуан". Постановка Б.А. Покровского

– В вашей творческой биографии был опыт работы с настоящим патриархом режиссуры – Борисом Александровичем Покровским. Расскажите об этом времени. Почему именно оно совпало с зенитом вашего успеха?

– В 90-е годы, когда Союз стремился к распаду, меня отобрали в стажёрскую группу Большого театра. И это была возможность остаться в Москве. При этом многие коллеги искренне меня отговаривали: уже тогда, когда после многих лет обучения в Одессе я заработал достаточно прочные профессиональные позиции. Ещё обучаясь в консерватории, я с третьего курса пел в Одесском оперном театре. К пятому курсу получил предложение преподавать, потому что сам всегда стремился постичь все тонкости профессии. Но тогда тоже приближалось время революции 91-го года, и сама интуиция подталкивали меня к переменам. Двадцать третьего августа я приехал в Москву, у меня уже была работа в Большом театре, пусть и в качестве стажёра, и, в общем-то, задолго до успеха и встречи с Борисом Александровичем. Но в то же время не было, например, прописки. И долгое время московская жизнь не предвещала никаких успехов. Так что говорить о том, что была возможность как-то стабильно развиваться и достигать успехов − не приходилось. Но именно благодаря Борису Александровичу Покровскому всё изменилось.

Он выбирал людей, солистов у которых был какой-то творческий интерес, тяга к развитию, и при этом постоянно сам искал новые идеи, интересные решения. По своей гениальности и умению зажигать артистов, стимулировать в них желание развиваться Покровскому нет и не было равных. У него даже не могло быть двух одинаковых спектаклей: на каждом показе одного и того же спектакля появлялось что-то новое. фото Таким я приехал покорять Москву. И вот в 1998 году я пришёл к Борису Александровичу прослушиваться на постановку оперы «Дон-Жуан» Моцарта, на партию Лепорелло в Московском государственном академическом Камерном музыкальном театре, который после смерти Бориса Александровича, с 2009 года, стал носить его имя.

Но, увидев тогда меня, Покровский решил попробовать со мной роль самого Дон-Жуана и, если я поначалу засомневался, по своему внешнему виду понимая, что рабоче-крестьянское лицо моё подходит скорее простаку и слуге, то благодаря режиссёрской проницательности Покровского я осознал, что сам себя недооценил. Он, чувствуя мои способности, выводя меня на лучшую роль в моём репертуаре, не сомневался вовсе. В результате мы объездили с Дон-Жуаном всю Европу. И эту роль я тогда получил в небывалой ситуации, не имея ни единого звания, что само по себе – нонсенс. А Борису Александровичу Покровскому, естественно, были важны спектакль и артист в нём – тоже своеобразный вызов гения профессиональному сообществу, подходам других режиссёров.

– Вас он выбрал, понимая, что изнутри зажигаетесь, или у него тоже была своя интуиция?

– Как признавался Борис Александрович в одном из интервью в журнале «Oxford»: «Дон-Жуан – Александр Цилинко поёт как европеец, а играет, как азиат с присущей им безудержной страстью, что видно уже с самого начала. Уже в прологе, в сцене боя, Дон-Жуан приковывает к себе внимание и не отпускает зрителя до конца. Изящная концонетта, полная лирики, напор и целеустремлённость в ансамблях и безупречные речитативы − вот что отличает Александра от прочих, виденных мной в этой роли…». Он увидел и использовал важное шаляпинское сочетание: в оперном певце ещё и навыки драматического актёра. Ставка на этот шаляпинский комплекс полностью себя оправдала. А когда Покровский и заражённая его азартом вся команда стали придумывать новые украшения спектакля, искать выразительные подачи и жесты – постановка превратилась в нечто уникальное.

А. Цилинко, Н. Бригвадзе, М. Смирнова, В. Толкунова

Покровский был величайший профессионал, живой классик который лепил тебя в репетиционном процессе.

Ему, например, нужно было, чтобы Дон-Жуан был горячим и страстным, он, увидел это во мне и тогда полностью переделал оперу. Она стала начинаться со сценического боя, фехтования, которое в спектакле предвосхищало будущую победу Дон-Жуана над Командором. Публика была, что называется, в культурном шоке. Он увеличивал мою энергию на сцене втрое. До десятого спектакля из шестидесяти, видя неравнодушных актёров, он с ними дневал и ночевал. Вот такой был репетиционный процесс, он захватывал и режиссёра и солиста с головой.

Борис Александрович выдавал столько идей и находок, что даже раздражался на неспособность певцов всё это отыграть. Максимально был настроен на то, чтобы проявить в певце драматическую составляющую и многие молодые артисты за ним не успевали, даже капризничали, пытаясь свою слабость оправдать «причудами» режиссёра. Его жена, народная артистка СССР Ирина Масленникова, говорила: «Боря, хватит уже, хватит всего того, что ты уже дал – это бы сыграть». Но он добивался такого результата, что зритель шёл на него валом. Такова была слава и сила постановок Покровского. Своей режиссурой Покровский создавал талантливому актёру индивидуальные подачи роли. Даже неуклюжесть актёра он мог, поняв его пластику, выдать за особенность, создать узнаваемость. Я с ним стал другим, вырос над собой, как и многие, кто с ним работал. Благодаря этой школе Геннадий Николаевич Рождественский пригласил меня позже в ГАБТ солистом на постановку оперы Сергея Прокофьева «Игрок». С этого начались самые успешные годы моей жизни.

– Чьё ремесло тяжелее − эстрадного певца или оперного?

− Давать однозначный ответ, я думаю, было бы некорректно. В своей концертной деятельности, в сборных концертах я часто встречаюсь с представителями разных жанров, и у всех есть свои тонкости и нюансы. Конечно, любой труд, настоящий труд – это тяжело. Если артист полностью отдаётся своему ремеслу – это заслуживает уважения.

Бытует мнение, что оперное пение требует огромных усилий в постижении этой сложной науки. Не могу с этим не согласиться, на обучение уходят годы, но и эстрадный, джазовый, народный вокал, требуют не меньших усилий, если заниматься этим профессионально.

"Сын полка"

Я благодарен судьбе, что именно на концертных подмостках, она свела меня, а потом на долгие годы подружила с такими великими мастерами искусства. К сожалению, многие из них уже ушли. Это народная артистка России Валентина Толкунова, народный артист СССР Борис Штоколов, народный артист СССР Юрий Богатиков.

Какое наследие они нам оставили! Им был подвластен любой жанр: будь то романс, народная песня, оперетта или песни советской эстрады и современных композиторов. И всё это благодаря тому, что они владели своей профессией мастерски. Сейчас на любой звукозаписывающей студии можно взять миленькую девочку или мальчика вообще без голоса и образования и путём некоторых манипуляций и студийных эффектов сделать поющий дуэт. Мне жаль таких исполнителей.

– Каково современное состояние оперного искусства, о котором широкая аудитория так мало знает?

– Поскольку я и сам уже не первый год преподаю и стал профессором, то могу изнутри многие процессы наблюдать объективно. К сожалению, открылась, как и в других областях, избыточная масса факультетов и частных школ. А класс и выучка педагогов, даже их количество, остались на уровне и по количеству как при прежних старейших вузах. Так мы получили массу посредственных исполнителей, которые о крупных вокальных школах даже и не слышали. В то же время настоящие звёзды, находящиеся в творческом процессе, вкладываться в студента не могут – они находятся на пике и к преподаванию если и придут, то гораздо позже. Поэтому телевидение сегодня раскручивает тех, кто для него удобнее.

Вплоть до чисто технического удобства, ведь некоторые интересные богатые голоса телевизионная техника не может передать во всей красе. Такие неудобные живые тембры, а с ними и исполнители, остаются вовсе неизвестными. В этом есть своя несправедливость.

– Чего Вам удалось добиться как педагогу?

– Как раз, когда в Большом театре были не менее значительные перемены, у меня появилось время заняться диссертацией, было это ещё десять лет назад. И свой опыт работы с Покровским, с другими режиссерами и дирижерами, само умение развить в оперном артисте содержание актера драматического, с особенностями эмоциональными, с методиками обучения, объяснения разных тонкостей я изложил в диссертации. Сегодня многое из этого арсенала я использую, обучая своих студентов.

У. Шекспир. "Ночь". Сэр Торби - А. Цилинко, Мария - О. Толоконникова
Н.В. Гоголь "Женитьба". Людмила Максумова и Александр Цилинко

– Традиционный вопрос о творческих планах. Чем порадуете и на каких сценах можно будет Вас услышать?

− В прошлом году в преддверии двойного юбилея 170-летия со дня рождения Римского-Корсакова и 100-летия знаменитой постановки «Золотого петушка», осуществлённой Дягилевым и Фокиным в 1914 году в Париже, Андрис Лиепа, инициатор возрождения Дягилевских «Русских сезонов», задумал интересный проект. С идеей реконструкции спектакля «Золотой петушок», он обратился к художественному руководителю Московского Государственного академического музыкального театра им. Натальи Сац, Георгию Исаакяну, и в рамках «Русских сезонов ХХI века» в знаменитом театре на Елисейских полях в Париже с триумфом прошли гастроли нового спектакля оперы-балета, где мне посчастливилось исполнить главную партию Царя Додона.

Сейчас полным ходом идёт подготовка к поездке в Лондоне, где в июле в знаменитом театре «Колизеум» пройдут гастроли спектакля «Золотой Петушок», и я вновь встречусь с лондонской публикой в моей любимой партии царя Додона. С удовольствием продолжаю петь партию короля Треф в спектакле С. Прокофьева «Любовь к трём апельсинам», поставленную Георгием Исаакяном и получившую премию «Золотая Маска».

Продолжаю дружить и сотрудничать с Московским театром «Эрмитаж» в который меня пригласил главный режиссёр народный артист России Михаил Левитин, где я играю роль Василия Кирилловича Тредиаковского в спектакле Юлия Кима «Капнист туда и обратно». Постановка и премьера Михаила Захаровича Левитина состоялась в марте 2009 года. Продолжаю заниматься педагогической деятельностью, открывая всё новые и новые молодые таланты, в чём мне помогает и моё постоянное членство в жюри многих конкурсов и фестивалей в России и за рубежом. Буду рад встрече с моими дорогими зрителями на спектаклях и моих новых концертных программах.