ЕКАТЕРИНА РОЖДЕСТВЕНСКАЯ: «СЧАСТЬЕ – ЭТО СВОБОДА ВЫБОРА»

Дата: 
07 февраля 2017
Журнал №: 
Рубрика: 

Профессиональный фотограф, автор уникального проекта «Частная коллекция», дизайнер и писательница Екатерина Рождественская, дочь знаменитого поэта-шестидесятника Роберта Ивановича Рождественского, на страницах журнала делится своими воспоминаниями о родителях и их друзьях, о своих детских ощущениях прекрасного времени «оттепель», рассказывает о бережном отношении к поэтическому наследию отца, о его неизвестной ранее, запрещенной властями поэме «Совесть», о своих проектах, путешествиях и увлечениях.

Текст: Дмитрий Сурмило
Фото из личного архива Екатерины Рождественской

Детство. С папой

– Екатерина, недавно вышла Ваша книга «Двор на Поварской». О чём она?

– Это полуфантастика, полуправда. Это о моём дворе, в котором я родилась, в котором родилась мама, куда приехала моя прабабушка в 20-х годах прямо из Саратова. Это было государство в государстве, которое закрывалось на железный замок. Вместо пограничника был замечательный дворник Тарас, который тоже знал всё и всех. Там проживало сто восемнадцать человек в одно время. А мы жили в подвале. Я девочка из подвала.

Мы уехали, когда мне было три года, но у меня есть детское ощущение, как меня спускают в подземелье и как света становится всё меньше и меньше, когда я уходила на семь ступенек вниз. Уходила в подвал... Всё время хотелось выйти на волю, всё время хотелось летать, может быть, это ощущения из детства.

В подвале была постоянная борьба с плесенью. Мама боялась, что я буду болеть, и я действительно всё время болела. Я нашла недавно письма, прочитала их и вообще не поняла, как я выжила. Но там было замечательно. Это было очень счастливое время, когда все были живы, все были здоровы, когда меня защищали со всех сторон и отец, и мама, и бабушка, и прабабушка, и прадедушка. Это была такая огромная семья, в которой всё вращалось, можно сказать, вокруг меня.

В те времена люди понимали, что с соседями надо жить в мире. И по воскресеньям всегда пекли пироги и делали это с запасом, чтобы делиться. Эти пироги были как карта мира: грузинские хачапури, татарские беляши, еврейские булочки, русские расстегаи. Обычно детей отправляли к соседям с тарелочками своих пирогов, чтобы угостить, а соседи уже делились своими. И это было очень приятно.

Именно в этом дворе в 1930-м проходило прощание с Маяковским, где присутствовало много писателей, поэтов. Многотысячная толпа была на Кудринской площади и в нашем дворе, откуда выносили гроб. Было вытоптано всё, как вспоминала прабабушка с ужасом. Но помимо этого, было очень много украдено: лейки, тазы, верёвки, прищепки для белья... Похороны похоронами, а жить-то надо! А ещё там долго время был клуб писателей, куда приходили Есенин, Брюсов, где они читали свои стихи.

Моих воспоминаний в книге мало, но я успела расспросить и мамину подругу и друзей. Из жильцов осталось три–четыре человека, с которыми я тоже поговорила. Меня недавно спросили: «Зачем Вы её написали?» Я хочу, чтобы каждый вспомнил о своей семье, доме, где он родился, дворе, родителях, потому что ничего слаще, ничего нежнее нет ощущения детства, защищенности и тихого счастья. И это понимаешь спустя много лет, когда поздно уже спросить бабушку, когда уже нет возможности подойти к отцу...

– Я был на презентации этой книги и меня очень тронул Ваш рассказ о детстве в подвале, что подтолкнуло к написанию таких строк:

На Поварской, спускаясь вглубь подвала,
Она по лучику надежд теряла...
А в детстве надо много Света,
Чтоб солнышком была душа согрета!
И лишь родных сердечная забота
Её спасла от страха темноты.
С тех пор фотохудожницы работы
В палитре красок грани света-тьмы.

– Очень приятно! Спасибо!

Первый опыт. Ирина Аллегрова в роли Нефертити

– А как фотоаппарат оказался в Ваших руках?

– Это был подарок мужа. Я долго мучилась бездельем: полжизни провела в каком-то искании себя, рождении детей, варке борщей – обычное женское дело. И мне всё так надоело, что-то свербило всё время, и очень хотелось сделать что-то такое, чтобы поделиться с людьми. Но если бы у нас не сгорел дом, не думаю, что я стала бы фотографом.

Дом сгорел со всем отцовским архивом, библиотекой. А фотоаппарат остался. Эту библиотеку кропотливо собирал отец. Она была шикарная, в ней было всё о Москве: книжки Пыляева были замечательные, гравюры... И друзья, зная, как я переживала из-за этой трагедии, стали дарить мне книги, которые, по их разумению, могли меня как-то взбодрить. И я через них узнала этих людей совершенно по-другому. Соседи мне подарили «Сто лет одиночества» Маркеса, ставшим моим любимым произведением. Многие люди стали для меня очень близкими друзьями.

– Вы решили показать людей в несвойственных им ипостасях. Я о Вашем проекте «Частная коллекция».

– Этот проект начался как раз тогда, когда мне начали дарить альбомы. Это была такая психотерапия. Я сидела и листала их, говорила себе: «Надо же, этот похож на этого, а этот – на этого». И так вот налистала, что сфотографировала и показала мужу. А муж был президентом издательства «Семь дней», где выходит «Караван историй». И это оказалось то, что надо, эта идея очень понравилась. Вот так развивался мой проект.

– Кто был первым?

– Первой была Ира Аллегрова, которую я хорошо знала. Я долго думала, что ей предложить, и предложила Нефертити почему-то. Меня поразила эта маленькая головка, которую я увидела в Берлинском музее, совершенно потрясающая, удивительная, на длинной шее. Но тогда было мало возможностей, да и денег тоже. И Иру мы загримировали только с одной стороны – решили снимать в профиль. Она была загримирована таким чёрным, тяжёлым гримом египетским только с одной стороны. Когда она повернулась в фас, я чуть не упала, потому что совершенно перекошенное лицо было. И я даже сделала фотографию такую, где она в фас.

– Все ли соглашались с образами, которые Вы предлагали?

– Киркоров с удовольствием согласился на Петра I, а Жириновский на Ивана Грозного. Я знала, кому что предлагать.

– Иван Грозный Жириновского получился жутковатый, я прав?

– Знаете, я не говорю о Владимире Вольфовиче как о политике, но он очень милый человек и замечательный артист. Мы тогда пошли в Кремль, решили снять это всё в хороших интерьерах, чтобы было аутентично. И с ним было человек восемь: и свой фотограф, и свой оператор, и какие-то мальчики посыльные, охрана – вошёл царь, что там говорить! Пришёл очень уставший, с какой-то конференции. Стали делать грим, он откинулся в кресле и заснул...

Прошёл час, наверное. Он проснулся, ему поднесли зеркало к лицу, и он увидел, что он - Иван Грозный, и не понял сначала. Я видела замешательство в его глазах. Его облачили, надели шапку Мономаха, дали посох и вывели на красное крыльцо. Ему это всё так нравилось, что он царь действительно – сбылось то, о чём он мечтал. А внизу была такая вереница японских туристов, которые пришли посмотреть на Царь-колокол, и тут вышел самодержец, который начал кричать своим замечательным голосом, увидев, что там какая-то суета: «Холопы, всех перережу!» Японцы стали обращаться к переводчику с вопросом о том, что говорит царь. Узнав, они быстро ретировались. Это было таким запоминающимся моментом, потому что я увидела, что мечта детства у человека сбылась. Такая замечательная профессия – мечты детства претворять в жизнь.

– В этом году все мы будем отмечать 85-летие Роберта Ивановича. У Вас как у хранительницы творческого наследия отца есть в планах переиздание полного собрания сочинений?

– Недавно мы выпустили все стихи в одном томе, есть такая серия. И отец оказался среди писателей и поэтов, которые были выбраны для неё. Мы постоянно издаём и переиздаём книжки, особенно в этом году, потому что год юбилейный, восемьдесят пять лет. Будут и книжки, будет и диск, который мы никак не выпустим: это оказалось очень сложно, я первый раз это делаю. Стихи Рождественского читают такие серьёзные люди, как Алиса Фрейндлих, Алла Демидова, Светлана Крючкова, Евгений Князев, Вениамин Смехов, Александр Ширвиндт, Максим Аверин, то есть такие серьёзные актёры. Я сама сделаю обложку.

Мы постоянно что-то делаем, хотя стихи, к сожалению, не прибавляются. Недавно звонил папин друг – их очень мало осталось, – и он сказал, что в конце 60-х годов отец собирался опубликовать поэму «Совесть» в журнале «Москва», и она уже была набрана – и запретили в последний момент. С тех пор она нигде не была опубликована, я её не читала. Он мне процитировал на память несколько строк, и я была поражена, что так отчаянно смело можно было тогда писать. Он писал про партийных бюрократов-приспособленцев. Сейчас-то можно всё что угодно говорить, а тогда это было довольно рискованно... Вот отрывок из поэмы, написанной двадцатишестилетним смельчаком с гражданской позицией:

...В девятьсот семнадцатом родился,
Не участвовал и не судился,
В оккупации не находился,
Не работал, не был, не умею,
Никаких знакомых не имею.
Родственников за границей нету,
Сорок три вопроса и ответа,
Сорок три вопроса и ответа —
Просто идеальная анкета.
Одного вопроса нет в анкете.
Нет того, что в сердце нам стучится,
Ханжескому пафосу противясь,
А когда ты думать разучился,
Несгибаемый, как пень, партиец?
Твёрдым шагом проходил в президиум,
Каялся, когда кричали: «Кайся!»
И не падал, и не спотыкался,
Потому что кто ж споткнется сидя...

Кстати, меня во время учёбы в МГИМО не взяли на практику в ЦК КПСС. Решили, что я из золотой молодёжи, дочка поэта, поэтому неблагонадёжна.

Владимир Жириновский в образе царя Ивана Грозного

– Ваше детство изобиловало встречами, посещениями друзей и коллег Роберта Ивановича – людей творческих. Находясь в этой атмосфере, Вы ощущали себя комфортно? Вы видели их жизнь с другой, не столь официальной стороны. Это ведь была элита советской литературы, культуры.

– Это для кого-то была элита, а для меня это были почти родные люди, которые каждый день приходили. Кого-то я любила больше, кого-то меньше, кто-то мне нравился, кто-то нет. Ради кого-то я бежала на кухню готовить еду, а из-за кого-то сидела в комнате. Для меня это были будни. Особенно когда папа начал писать песни, приходили композиторы, певцы.

В нашем доме были лифтёрши, которые продавали своё дежурство, узнав у меня, когда придёт Магомаев. Для них это был, естественно, праздник, а для меня – просто дядя Муслим. Приходил, учил сестру играть на пианино, она была в него влюблена по уши. Ей было два года, и она просто млела, когда этот красавец к нам приходил. Я была более сдержана, так как была постарше. Если вы постоянно в этой ситуации находитесь, это уже обыденность, уже не праздник. Хотя я понимаю, что это счастье, что такое было. Надо было, конечно, сидеть и записывать, но всё видится на расстоянии. А я иногда сидела и бычилась под столом, потому что приходили люди, отнимали то редкое время, когда родители были в Москве, или торчала на кухне, что-то делала. Было здорово, во всяком случае, весело, шумно, пьяно, что я не любила. И накурено. Но этот период был очень хороший.

– Часто дети знаменитых родителей чувствуют себя немного в тени. Были ли у Вас такие ощущения, и как Вы относились с детства к тому факту, что Ваш отец – известный поэт?

– Да какая мне разница, кто у меня был отец? Я его обожала, любила, это был просто папа. И я до поры до времени вообще не понимала, чем он занимается. Он сидел у себя в кабинете, писал стихи. Я была уверена, что все отцы должны сидеть дома, курить сигареты и писать стихи, и удивлялась, когда в школе узнавала совершенно о другом. А поняла я, что отец не такой, как у всех, когда мама взяла меня в восемь-девять лет первый раз в зал.

Раньше такие поэтические вечера проходили на стадионах. И вот мама взяла меня в «Лужники» и не за кулисы, как всегда, где я сидела, могла выйти, не слушала – или меня дома было не с кем оставить, или ещё что-то, – а посадила к людям, на трибуны. И вышел очень маленький папа, потому что это было очень далеко, а раньше не было огромных телевизоров во всю стену. Я просто поняла по походке, что это мой отец. Он начал читать стихи, и все ему аплодировали, все были очень довольны, все улыбались. И вдруг он запнулся – забыл строчку, что иногда бывало, – и я увидела, как люди, которые сидят вокруг меня, как весь стадион стал шептать, подсказывать. И я поняла, что, наверное, папа не зря сидит у себя в кабинете, не зря курит и не зря выносит листки бумаги со словами: «Девочки, идёмте, я почитаю вам стихи». Я поняла, что он что-то значит.

– Смотрели ли Вы сериал «Таинственная страсть»? Каково Ваше отношение к нему?

– Я смотрела его рабочую версию три года назад. У этого фильма очень долгая история, странная судьба. Во-первых, Денис Евстигнеев со мной советовался, потому что у нас права на этот роман, и был кастинг, мне показывали, кто кого будет играть. Вознесенского должен был сказать Саша Олешко, но потом взяли другого, тоже замечательного мальчика.И я очень боялась идти смотреть на «отца». Мне было страшно, я боялась, что будет стыдно. Я боялась, что это будет ни в какие ворота с моим отношением к отцу. И я шла со страхом, как на заклание, узнав, что этот актёр играл в молодёжном комедийном сериале. И вот с этим ощущением я пошла. И ничего. Мне не было стыдно. Я совершенно спокойно смотрела. Саша Ильин поймал что-то – жесты, взгляды, интонации. Я смотрела с интересом и удовольствием. Я потом к нему подошла и сказала: «Папа». И мы долго стояли обнявшись. Кто-то из нас плакал, по-моему, это была я.

Сам роман Василия Аксёнова ошибочно воспринимают как биографический, в то время, как он художественное произведение. То есть, вроде бы, все лица узнаваемые внешне, но это вымысел. Никогда шестидесятники не ходили за ручку. Я не могу сказать, что они враждовали, но это было соперничество такое, довольно серьёзное. Они очень мало общались друг с другом. У папы с Евтушенко шли постоянные дуэли, хотя это, конечно, способствовало творчеству, но тем не менее у них отношения были довольно сложные. Это не имеет отношения к жизни, к правде. Это художественный вымысел.

Я уверена, что если повышается спрос к стихам, к поэзии, если больше читают шестидесятников, значит, это замечательный фильм и шикарный роман. Если есть результат, то неважно, что происходит: люди читают, и это большой плюс. Очень хороший фильм, очень хороший роман.

Легендарные поэты-шестидесятники: Евгений Евтушенко, Булат Окуджава, Роберт Рождественский, Андрей Вознесенский. 1980-е гг.

– Как в семье Вашего отца было принято отмечать Новый год?

– С гусём. Я не понимаю любви к этому гусю, но он дефицитный был. Остальное, как у всех: ёлки, подарки...Мы смотрели всегда «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады». Были гости, как в обычной советской семье. Только салат оливье мы не делали никогда.

– Что любите готовить, успеваете ли? Что Вы бы приготовили желанному гостю?

– Готовлю по выходным или вечером в будни. Я думаю, это у нас в крови – умение и желание накормить, обогреть. А гостю я приготовила бы, наверное, спросив, что ему хочется. Например, Иосиф Кобзон, который был у меня шафером на свадьбе, любит жареную с луком картошку, залитую яйцом, поэтому это блюдо было бы обязательно на столе.

Я нашла бабушкин рецепт, очень смешной, и решила повыспрашивать у родственников, найти ещё какие-то рецепты, и так мало-помалу собралась целая книжка «Жили-были, ели-пили...»: папина линия – сибирская, пельменная, и мамина – юная, астраханско-саратовская. Ни один не взят из интернета, ни один не придуман. Все абсолютно настоящие. И вот эти рецепты обросли какими-то историями, какими-то ситуациями, которые случаются за столом, потому что всё равно всё самое важное происходит на кухне. Еда – это самый важный человеческий ритуал.

Мне хотелось через кухню показать жизнь в 60-е годы, жизнь молодых моих родителей.

– А первый рецепт из Вашей книги какому блюду посвящён?

– Это была губернаторская икра. За моей прабабушкой ухлёстывал астраханский губернатор, он очень часто приходил к ним домой и подсел на баклажанную икру, которую в нашей семье стали называть губернаторской. По-моему, потом он больше подсел уже не на бабушку, а на икру. И ему было указано на дверь.

– Вы её и сейчас делаете? В чём секрет приворотной икры?

– Конечно. Там баклажаны и очень много кислых яблок.

– Есть блюдо, которое Вы обязательно готовите на праздники?

– Это лепёшки наши. Раньше бабушка всё время готовила гуся, а сейчас мы печём пироги.

– Путешествия – тоже Ваше пристрастие. Расскажите немного о своей книге «Мои случайные страны».

– Я на самом деле Афанасий Никитин, потому что мне нужно всё время быть в процессе. В процессе упаковывания чемоданов, стояния в очередях в аэропортах, полёта, поездок. То ли я как-то подсознательно напитываюсь впечатлениями и картинками, то ли мне необходимо всё время есть глазами то, что происходит вокруг. Я всё воспринимаю, как мне кажется, через картинку, которую я вижу. И потом уже это будоражит мозг. Мне надо, чтобы менялись картинки, чтобы менялись люди.
Я вижу деталями, не общую картинку. Для меня это намного интересней.

Хобби - изготовление принтов на платках

– В какие места Вам хотелось бы возвращаться?

– Мы часто ездили в Ялту и с папой всегда далеко заплывали. Я хорошо плавала, а он был отличным спортсменом. И мы «уплывали в Турцию», мама так называла. Весь пляж стоял и смотрел в бинокли, где мы. Когда я уставала, ложилась к нему на спину, а он всё  плыл. Мне казалось, что он действительно может в Турцию уплыть, но не уплыл, в отличие от других шестидесятников.

Два года назад была в Исландии и считаю, что это одна из самых красивых стран на земле. И она не так далеко, как мне казалось. Казалось, что это на другой планете. Но это и есть другая планета на самом деле. Это совершенно удивительный остров. Теперь я понимаю островитян. Это разные вещи, когда ты живёшь на огромной территории и когда это остров. Это другая совершенно психология. Исландцы меня подкупили тем, что это единственная в мире нация, каждый представитель которой за свою жизнь обязательно издаёт хотя бы одну свою книгу, пусть тираж будет всего сто экземпляров. Мужчины вяжут, это мужская работа там. А женщины могут строить дома. И как-то они меня очень подкупили своими навыками. Там вместо земли лава чёрная или красная. Я начинаю цвести от этого, потому что эти причуды природы меня очень будоражат. Совершенно другая планета. И столько впечатлений, и столько эмоций.

Книга – это мои путевые заметки, в том числе о России. Я до какого-то момента отдыхала в Италии, Франции, а потом, когда стала делать выставки, я поехала по России и поняла: ничего лучше нет. Не только по пейзажам. Но и по людям, которые нас окружают. Я очень люблю Русский Север и объездила практически всё.

– Прошлый год ознаменовался Вашей поездкой на Алтай. то родина папы. Это для Вас, наверное, воспоминания о нём, возвращение в детство...

– Это не возвращение в детство, потому что я никогда не была на Алтае. Я откладывала всё время эту поездку. Я не могла решиться никак, не знаю даже почему. Ну а потом, видимо, созрела. Мы всё время были с ними на связи, посылали книжки и отправили половину вещей из дома для музея, который там есть, то есть всё время мы что-то делали, но физически я там не была. И вот я решила поехать и, конечно, не ожидала, что на меня это такое сильное впечатление произведёт. Прежде всего, красота мест, где он родился, совершенно удивительная. Яр Любви – это огромный песчаный кусок горы со столетними берёзами, которые постепенно сползают вниз и падают, а расстояние там очень большое, метров триста. И вот такая дюна песчаная посреди Сибири... Я думала, что это только у Балтийского моря бывает, а оказалось, что и там тоже. Внизу речка, лес дубовый и простор какой-то невероятный. Птицы на моём уровне летают.

– И как для фотохудожницы это благодатный край...

– Да, и как для человека. Воздух другой, по-моему, его можно резать на куски. Я там пробыла всего несколько часов и в этом году поеду вновь, потому что и праздник и юбилей – для всего Алтая делают Рождественские чтения. Повезу туда друзей, они будут там выступать. Я хочу устроить праздник людям, которые там живут. Они совершенно другие. Они несдержанные в хорошем смысле слова. Они очень открытые, с ними очень приятно разговаривать, как будто их очень давно знаешь. Это какой-то другой народ совсем, не городской. Они по-другому совершенно относятся к жизни, не торопятся, медленно говорят, по-доброму смотрят. Темы для разговора совершенно другие – не про политику, а про колокольчики какие-то, чай.

– Чем увлекает Вас литературный процесс, и чувствуете ли Вы себя писательницей?

– Я пишу, и если это нравится даже домашним, мне уже хорошо. Не пишу для кого-то, а пишу, наверное, потому что я не могу не писать. Думаю, что зря, наверное, была фотографом и дизайнером, что мне надо было быть писателем. Хотя, с другой стороны, я накапливала опыт и впечатления, и вот сейчас это выливается в то, что я делаю.

– Что вдохновляет Вас на создание новых произведений? Как рождаются идеи Ваших книг?

– Меня очень вдохновляют фотографии. Когда я их просматриваю, у меня вырастает целый роман. Я обожаю старые пожелтевшие снимки и очень люблю семейные альбомы. В нашей семье, например, никто никогда ничего не выбрасывает. Стараемся все сберечь.

– Вы активно популяризируете поэзию в соцсетях. Кто лично Вам нравится из поэтов-шестидесятников и кто из современных?

– Про шестидесятников Вы зря спросили (улыбается). Вы же не думаете, что я скажу: Вознесенский или Ахмадулина? Лучше папы нет. Большое видится на расстоянии: чем больше времени проходит, тем больше выходит его книг. И сейчас его начинают узнавать как потрясающего лирика, потому что раньше считали, что он только гражданский поэт. Это было такое клише, и во многом это клише было, так сказать, навешено самими шестидесятниками, чтобы как-то отгородить его от остальных. Так что всё равно – он.

Моё любимое стихотворение отца, посвящённое маме:
Приходить к тебе, чтоб снова
просто вслушиваться в голос
и сидеть на стуле, сгорбясь,
и не говорить ни слова.
Приходить, стучаться в двери,
замирая, ждать ответа...
Если ты узнаешь это,
то, наверно, не поверишь,
то, конечно, захохочешь,
скажешь: «Это ж глупо очень...»
Скажешь: «Тоже мне - влюблённый!» –
и посмотришь удивленно,
и не усидишь на месте.
Будет смех звенеть рекою...
Ну и ладно. Ну и смейся.
Я люблю тебя такою.

А из современных мне нравится Вера Павлова, она очень интересно мыслит. И мне нравится Аля Кудряшова, замечательный самородок. Мне не нравится Полозкова, потому что, несмотря на то, что она девушка очень талантливая, в ней очень много гламура, а гламур и поэзия – это вещи совершенно несовместимые.

– А сами Вы стихи писали?

– Вы знаете, я не вижу смысла пробовать стихи, потому что они должны писаться сами, а специально сесть и попробовать написать стихи – это абсурд.

Первая моя работа – это большой перевод южноафриканского писателя. Я была совсем молодой, и там были четверостишия, и я обратилась к папе, чтобы он мне помог, потому что это было совершенно невозможно, чтобы мыслью рифму распределить. Поэтому там перевод Рождественского, а не мой. Их нельзя пробовать, они должны писаться. Они должны выплёскиваться. Тебя распирает, ты ночью просыпаешься, и ты думаешь стихами. А так, чтобы пытаться, нет, я совершенно в этом отношении бездарна.

– Как Вы преодолевали трудности, возникающие на поприще переводческой деятельности и связанные с разнообразием идиоматических выражений, например? Для Вас это была больше техническая или творческая работа?

– Нет, это не могло быть технической работой. Техническая работа – это автопереводчик в интернете, и Вы видите какой там результат. А тогда я могла часами думать над смыслом написанного или над переводом какой-то фразы. И потом, я технически ничего не умею делать.

– Вам всё время приходилось искать соотношение между тем, что сказал автор в оригинале, и тем, как подать это читателю?

– Нет. Это интуитивно чувствуется. Когда ты знаешь язык, когда понимаешь, о чём идёт речь, это просто надо очень хорошо чувствовать и находить именно те слова, которые, как тебе кажется, должны быть написаны.

– Вам эта работа была по душе, по темпераменту?

– Сначала она была мне по душе. Она именно моя – находиться одной, чтобы играл где-то джаз, чтобы меня никто не трогал. Это моё по темпераменту, но по результату – совершенно не моё. Это был какой-то вызов. Я очень люблю заниматься новыми делами. Потом она мне надоела, я поняла, что это не моё – так сидеть месяцами, что-то переводить и притом совершенно не получать за это денег. Поэтому я прекратила этим заниматься. Особенно после того случая, когда мне не разрешили напечатать роман Сидни Шелдона. Было очень обидно. Но это было хорошим разбегом для работы со словом.

– Он потом был опубликован?

– Уже не в моём переводе. Спустя год пошла мода на Шелдона, и его стали переводить, но я уже не брала.

– У меня создалось впечатление – может быть, оно ошибочно, – что Вы, как перфекционист, пытаетесь всё делать лучше. Работа над ошибками каким-то образом Вами проводится? Есть въедливость по отношению к себе?

– Мне кажется, что нет. Когда я чего-то добиваюсь, я начинаю делать что-то другое, потому что мне это уже неинтересно. Жизнь-то короткая, поэтому хочется пометаться.

С мамой Аллой Борисовной

– Неизвестное влечёт?

– Да. Очень.

– Шкодливость какая-то есть в характере?

– Только она и осталась (смеётся).

– Получаете ли Вы поддержку семьи своим новым инициативам? Или бывает, что спрашивают: «Зачем тебе это?»

– У меня младший сын иногда спрашивает: «Зачем тебе это?» Например, писательство книжки ничего не приносит, а раз денег нет – зачем?

– А самовыражение?

– Вот! Верно. Я вообще не думала, что буду писать. А сейчас не могу не писать, мне это нужно. В общем, не всегда поддерживают. Но это, наверное, правильно, каждый ведь реагирует по-своему. Потом, это здоровая критика, которая любому необходима. Поэтому я очень рада, что не всё поддерживается.

– А на хобби остаётся время?

– Конечно. Хобби – это тоже часть жизни и всегда психотерапевтическая.

– Что из Ваших видов деятельности является хобби?

– Я думаю, то, что я пишу, – это хобби пока. Сейчас я хожу на гончарные курсы. Это очень интересно.

– Я видел произведение Ваших рук. Получилось очень талантливо.

– Спасибо. Я люблю, чтобы результат был виден сразу. Мне нравится, когда простой кусок глины, побывав в моих руках, позже начинает жить своей жизнью. Путешествия – тоже хобби. Я люблю ездить. Мне надо менять картинку перед глазами.

– Ваши увлечения помогают ли в реализации каких-то текущих проектов? Подталкивают ли к новым идеям?

– Конечно. В путешествиях я фотографирую и делаю принты для платков, скатертей. Это и творчество, и важная составляющая жизни. Бесцельно я никогда не езжу: если не принты, то книжка; если не книжка, то фотографии. Творческие начало и конец обязательно присутствуют.

– Что для Вас составляет понятие «мужчина»?

– Защита, доброта, смелость и сила – вот, наверное, четыре составляющие.

– Своих сыновей воспитываете в этом понимании мужчины?

– Я пытаюсь, хотя не всегда получается. Мужчины сами вырастают с этими качествами. Надо только, наверное, как-то их подбить, как тесто. Но я стараюсь.

– Что для Вас означает счастье?

– Это дети и какая-то самодостаточность, самореализация и творчество. И свобода выбора тоже.

– Считаете ли Вы себя счастливым человеком?

– Очень.

– Этот год не только для Роберта Ивановича, но и для Вас юбилейный. «Молодёжный» период у Вас продолжается?

– Он у меня только начинается.

– Что бы Вы хотели сказать людям?

– Главное – уметь быть счастливым и радоваться каждому дню. Не жить прошлым и будущим, а жить сегодняшним днём, чтобы делать счастливыми всех вокруг. Всё просто.