МУЖСКАЯ РАБОТА – НЕ СФАЛЬШИВИТЬ!

Дата: 
03 декабря 2015
Журнал №: 
Аристарх Евгеньевич Ливанов

Свыше 110 ролей в кино и более 40 лет работы в театре. Самый молодой Григорий Мелехов в театральной среде и самый народный белый офицер Советского Союза, ценитель русского романса Народный артист России Аристарх Евгеньевич Ливанов – в гостях у журнала МР.

Текст: Дмитрий Брусков

Аристарх Евгеньевич Ливанов

– Скажите, у Вас такой большой опыт работы в кино, как Вы считаете, какую роль кинематограф нёс тогда советскому человеку и сегодня – российскому?

– Знаете, раньше я был в большей степени Дон Кихотом, человеком более наивным, чем сейчас. Мне казалось, предназначение искусства в том, чтобы люди, опираясь на те мысли и чувства, которые оно им даёт, могли сделать себя лучше, интереснее, глубже и тоньше. Сейчас я верю в это мало. Главная задача искусства сегодня, на мой взгляд, – дать понять человеку, что он человек. И после самых необходимых рефлексов у человека главное – это тяга к общению, особенно в нашем сегодняшнем мире, где одиночество – признак времени. Мы раньше знали всех по именам и фамилиям, всех живущих на одной улице. Сейчас мы не знаем, кто живёт у нас на лестничной площадке.

Телевидение – мёртвое зрелище, а театр и кино более близки к тому, что может заменить, компенсировать роскошь человеческого общения. Без собственного общения с искусством жить можно, но выжить трудно.

Коммерциализация нынешнего искусства, поголовное падение уровня продукта заставляет нас мириться с тем, что мы видим по телевидению каждый день. Мы сегодня смотрим старые советские фильмы, которые тогда не считались верхом совершенства, и нам кажется, что это шедевр. К сожалению, нас приучили к другому уровню восприятия. Мы плохо себя контролируем, а этот телевизионный попкорн нас формирует – медленно, ежедневно – и заставляет мириться с той жевательной резинкой, которую мы уже жуём. Не замечая того, что происходит с нами.

– Если остановиться на сериалах, мы всё-таки стремимся в своей манере к Западу, к хорошим аналогам зарубежным или у нас есть какие-то свои особенности?

– Стремиться, как говорится, не запрещено и даже хорошо. Но когда мне ставят три съёмочных дня подряд по 27 эпизодов каждый… Если артист высокооплачиваемый, надо так спланировать, чтобы в один день снять, выжать из него всё. Я говорю: выжимайте один день, а на следующий дайте мне зализать раны, отдохнуть. Но почему три дня?! Спрессовали твой творческий процесс, и ты уже начинаешь проклинать свой день рождения, вспоминаешь маму, которая говорила: «Не иди в артисты», но так и не настояла на своём.

Единственное, что держит, – это необходимость не потерять лицо, не сфальшивить. Потому что годы, потраченные на завоевание доверия, можно в один день растерять. Поэтому, как ни странно, хватает сил и на следующие 27 эпизодов.

А раньше снимался эпизод смену и 2–3 дня, это позволяло добиться определённого качества. Если, скажем, артист не готов или что-то неправильно на площадке, то смена отменялась. Это решение принимал режиссёр или директор. Я помню этот выезд, эти золочёные кареты, эти кринолины. «Чёрная курица, или Подземные жители» – тогда пол-Киева было перегорожено, потому что должны были заехать в Алексеевский лес, где трава, где эти собаки, где это всё, понимаете? А потом оказалось, что у какой-то кареты не было нужной оглобли, и режиссёр Виктор Гресь говорит: «А что мы тогда будем снимать?».

Были и другие оглобли, но ему показалось, что его пытались обмануть и не подготовили площадку для съёмки. Он сказал: «Всё!». И мы развернулись и этой же кавалькадой поехали. Через три дня приехали обратно и всё-таки сняли так, как он этого хотел.

Сейчас это невозможно, так как главное условие для съёмочного процесса – достаточное количество денег. Качество здесь не преследуется. И говорить, что это потом войдёт в анналы, что этому будут учиться, на это будут смотреть с удовольствием и это достигнет результата – окажет воздействие на умы и сердца, не приходится. Решает всё доллар, который находится в кошельке главного человека на площадке, и это не директор и не режиссёр, а продюсер. Он начинает трясти кошельком, и всех начинает трясти, потому что он может сменить режиссёра, оператора, директора. Никакие профсоюзы здесь ничего сделать не могут.

– Какие-то сериалы, на Ваш взгляд, могут быть полезны зрителю, скажем так, воспитывать его?

– Конечно. Почему нет? Но это тоже надо делать чистыми руками, преследовать именно эту художественную высоту, ценность, понимать, что может быть интересно зрителю в этом сериале. «Сериал» для меня – не ругательное слово. Я не хвастаюсь, констатирую, «Государственная граница» тоже сериал.

– У Вас был опыт озвучания «Властелина колец». Как Вам этот фильм?

– Вы знаете, мой опыт озвучания и дубляжа насчитывает около 100–150 картин, среди которых Эшли из «Унесённых ветром», Жан-Луи Трентиньян, дубляж Ван Дамма. О фильме «Властелин колец» я даже не помню. Но почему об этом наша электронная сеть помнит, а не о других, вопрос.

Знаете, дубляж и озвучание – это дело очень тонкое и трудное. И если это делать тремя выразительными средствами и красками, то это, конечно, проще – это не утомляет. Совсем другое, если ты в конце смены становишься мокрым и понимаешь, что ты сделал что-то, что останется навсегда, потому что ты вошёл в кожу, характер, образ того человека, которому теперь принадлежит твой голос.

– Сейчас модно воссоздание традиции литературного чтения. Что бы Вы сами хотели? Интересно это Вам? Были какие-то подобные предложения?

– Вы знаете, я всегда хотел и хочу, но этого не будет, я понимаю, что не успею. Всё, что меня сформировало – Гоголь, Достоевский, Чехов, Толстой, Пушкин, Лермонтов, Маяковский, Блок, – я хотел бы снова пропустить через себя. Уже имея другой взгляд, другой опыт и желание себя обновить, пересмотреть, очистить от всего того, что мешает мне быть ближе к этим авторам.

Всё, что они оставили во мне ценного, человеческого, высокохудожественного, я пытаюсь в себе удержать. Я готов быть радиоучастником, создателем этих аудиопродуктов даже чуть ли не бесплатно, потому что я так люблю это делать. И мне не хочется думать об этом как о чём-то ушедшем в прошлое. Очень не хочется.

Мне неудобно о себе напоминать – что же вы меня не зовёте? Как-то этот ручеёк стал пересыхать. Жаль.

– Есть какие-то роли, которые Вы сейчас, по прошествии времени, как-то иначе переосмыслили?

– Конечно, каждую роль. Время – такое дело, что всё время надо уметь себя слышать.

Мы с Татьяной Васильевной Дорониной во МХАТе играем спектакль «Старая актриса на роль жены Достоевского» уже 28 лет. Я неизменный её партнёр, хотя официально в труппе театра уже давно не состою. Но продержаться 28 лет на сцене и играть одну и ту же роль, и играть так, чтобы она не радовала тебя самого и зрителя новым взглядом – это невозможно. Ведь мы каждый раз, выходя на сцену, видим в зале тех людей, которые видели этот спектакль 28 лет назад. Они приходят как на молитву, они хотят получить такое же удовольствие, они хотят вот этой новизны, они хотят испытать этот катарсис, это чудо живого спектакля, который давно должен был умереть, потому что есть определённые объективные законы существования искусства, особенно сценического.

Но тогда был СССР, была молода Доронина, я был совсем молод, и менялось государство, менялось отношение к тому, что мы делаем, к характерам, эти ситуации иначе звучали. Мы это понимали и переосмысливали.

Мы друг друга удивляли, мы не сговаривались, что сегодня будем играть иначе. Мы не могли играть так, как мы играли месяц назад, и эта, собственно, живизна, это правило, когда ты выходишь на сцену, ещё Станиславский этого добивался, – как в первый раз. Поворачиваться спиной к тем событиям, которые должны тебя сегодня зацепить, ранить, удивить, – ты должен это испытать впервые. Но так как события оформлены тоже уже иначе, потому что время их изменило – изменило партнёршу, меня, замысел, может быть, спектакля, хотя этот замысел изменён в меньшей степени, потому что он нас и держит всех. Собственно, можно было давно махнуть на себя рукой, плюнуть на искусство и не заниматься этим. Но то, что никто, кроме тебя, не найдёт эту свежую ноту, свежую краску, радость, которая удивит и будет новым открытием в тебе самом, в партнёрше, в зрителе, заставляет вновь выходить на сцену. Зритель вновь обрадуется твоему открытию, потому что не видел этого ни год назад, ни десять лет, ни двадцать лет назад. И вот они за этим ходят, а мы стараемся не обмануть их. Да, как в первый раз!.. Здесь же есть продолжение: как в последний раз. Вот больше ты играть не будешь: завтра ты умрёшь. Как в последний раз… стараться себя не жалеть, потому что только если ты выплеснул, как говорится, до конца всё из себя, только тогда то пространство, которое ты освободил, заполнится новым содержанием.

Вот что интересно: я играл в Театре Советской армии князя Мышкина, четыре часа не уходил со сцены. А после спектакля у меня было ощущение, что я выпил какой-то волшебной воды и если я подпрыгну, то пробью головой потолок. Эту силу давала публика. Они были настолько увлечены, что добровольно расставались с этой энергией.

И ещё одно: зажечь можно только тогда, когда сам горишь. То есть если ты холоден, как собачий нос, то никто в зале в обморок не упадёт!

А. Ливанов с супругой Ларисой и внучкой Катей. 2015 г.

– Если представить такой треугольник: первоисточник, экранизации и молодёжь – насколько это правильно, помогает ли это продвижению классики в молодёжную среду?

– Да. Это, конечно, неправильный путь классики к молодёжи, но он работает, оказывается. После фильма «Идиот», где Евгений Миронов играл князя Мышкина, многие бросились читать классику, особенно те, кто ничего не видел, не слышал и вдруг что-то заметил в том, что им было показано. Хорошо? Хорошо. Сработало? Сработало. А может, читая классику, они ещё что-то смогут попутно освоить, понять, в себе открыть. Это замечательно, есть и такой путь, от него нельзя отказываться. Это называется побочный эффект кинематографа.

– В этом плане кто Вам из классиков ближе? Я посмотрел «Затишье» и потом слышал, Вы говорили, что одна из самых удачных Ваших ролей в театре – это Григорий Мелехов.

– Супруга говорит, что «Затишье» – моя лучшая работа. Это серьёзная работа, это действительно классика, и нам многое удалось сделать для экранизации. Главное, чтобы те мысли и чувства, которые тебя обжигали и заставили Ивана Сергеевича Тургенева 150 лет назад об этом написать, были близки, понятны и так же были необходимы сегодняшнему зрителю.

У меня нет сегодняшних впечатлений об этой картине, но думаю, что тогда, когда мы её сняли, она этим качеством обладала – притягивала, имела внутренний смысл, который и заставил Тургенева обратиться к этой теме и написать «Затишье».

– А кроме Тургенева что нравится?

– Всё, что касается высоких задач, которые ставит классика, потому что это широко, глубоко, серьёзно. Это называется классикой только лишь потому, что это никогда не умрёт, будет жить всегда. Это говорит о качестве и не только о собственном мастерстве автора, но и о тех проблемах, которые заложены в материале.

И чем труднее задачи, тем интереснее. Сложные роли формируют артиста.

Я знаю многих артистов, которые в своё время, когда им судьба протягивала руку, не соглашались, робели, а завтра, когда понимали, что могут найти в себе силу и смелость, это уже была рука, протянутая другому. Уже другой начинал репетиции, уже другой начинал сниматься.

Роль Сальери в «Маленьких трагедиях» Театра Моссовета, князь Мышкин, Григорий Мелехов – это тот уровень, который формирует творческую личность. Покорив такие вершины, нельзя остаться «маленьким». Ты вынужден расширять свои возможности, чтобы центр тех творческих проблем, которые нужно решить, оказался внутри тебя, а не за пределами.

Ансамбль «Генофонд»: актёр Александр Павлов, композитор Роман Львович, актёры Сергей Крамаренко, Александр Голобородько, художественный руководитель и автор текстов Борис Львович, актёры Борис Химичев и Аристарх Ливанов

– Если брать героев отрицательных, плохих, что сложнее всего для Вас было в их воплощении?

– Есть определённый закон, правило: в принципе все мошенники, все негодяи – очень обаятельные люди. И они этим пользуются как оружием, как инструментом.

Долгожительство моего Сержа определил зритель. После первых двух серий фильма «Государственная граница» пришло огромное количество писем. Эти письма относили к авторам сценария Рябову и Нагорному. Когда они проанализировали поток писем, то их, во-первых, это удивило, а во-вторых, они за это ухватились: почти каждое письмо содержало в себе просьбу продлить Сержу жизнь. Зрители хотели знать, что с этим героем будет дальше. Авторы сценария пошли навстречу пожеланиям трудящихся и после второго блока «Мирное лето 21-го года» написали «Восточный рубеж», уже сознательно определив меня как главного героя, и в противовес придумали Могилова.

– Вы получили премию ВЧК–КГБ. Расскажите немного об этом. Какими именно чертами, которые Вы хотели передать, должен обладать чекист?

– Да, есть медаль. Для меня вручение этой премии было почётным открытием: раньше, когда существовала Сталинская премия, всех, кто изображал отрицательных героев, негодяев, если и сажали за стол, то не очень близко, к ним относились с подозрением: что это у него всё так хорошо получается?

А тут пришло другое, новое понимание: чем крупнее отрицательный герой, тем выше и серьёзнее победа положительного героя над ним. Правда же? Поэтому удача на этом поприще была, может быть, чуть ли не в первый раз оценена. Потом меня стали чуть ли не на регулярной основе, как ни юбилей, где-нибудь 20 декабря или 28 мая (День чекиста, День пограничника) в свой Дворец культуры приглашать, чтобы я вёл концерты… Я говорю: «Я никак не понимаю, вы же должны быть как-то на меня сердиты, как-то относиться ко мне с подозрением, но чтобы каждый раз приглашать, чтобы я был главным на вашем празднике… Я этого не понимаю».

Действительно, тогда был как бы качественный перелом в руководстве, потому что отношение изменилось, и для меня это было дорого и дорого до сих пор. Понятно, что Серж Алексеев – это один характер, один образ. И когда меня спрашивают, кого интереснее играть, я отвечаю, что интереснее играть тех, при воплощении чьих характеров можно не стесняться в выборе средств. Ведь чем крупнее негодяй, тем разнообразнее у него возможности проявления характера. Он может быть таким неожиданным, и подлым, и низким, и вероломным – тут нет ограничений. Ограничения есть у того, кто работает над воплощением образа положительного героя, потому что у него рамки, он не может поступить аморально, он должен держать себя в узде. И это заканчивается не всегда хорошо, потому что, когда нет средств, человек перестаёт испытывать интерес как зритель, так как герой понятен. Раз непонятен – значит интересно, что ещё он выкинет. Интерес и, стало быть, доверие. Да мне не нужен такой герой, который понятен с третьей сцены. Поэтому сделать, я не знаю, Чапаева Чапаевым – это значит надо такой объём иметь, чтобы над этим образом можно было и посмеяться (что это он дурака валяет?), и в то же время чтобы это не мешало его любить. Он нормальный человек, вот такой характер.

В фильме «Пароль знали двое» я изображал чекиста. Если говорить о тех качествах, которыми должен обладать чекист, я думаю, что это люди, в первую очередь, невероятно закрытые. Если бы он – чекист – не был таковым, если бы читался его второй план, то, например, Штирлиц был бы развенчан, разгадан в первых же сериях, и не было бы никаких продолжений. Но при всей его элегантности в нём есть стержень. Этот стержень принадлежит нам, и только мы его знаем, а им кажется, что это характер нордический. Я думаю, что чекист – это человек действительно со вторым планом. Мы знаем, каким, но для тех, кто его окружает, он человек не то что загадка – он свой. Мне в «Пароль знали двое», помнится, была дорога – может быть, до сих пор она таковой останется в моём сознании – сцена, когда главная героиня понимает, что рядом с ней сидит он, похороненный кем-то на непонятном кладбище её муж. И он жив! Об этой сцене можно писать долго, описывать подробно, но проще её сыграть. И сыграть всё то, что можно долго описывать. Тут не было ни охов, ни всхлипов. Но было всё сыграно…

– Если говорить словами Вашего первого киногероя Кости из «Эти невинные забавы», какая у Вас «болезнь», хобби?

– Я охотник и рыболов… Рыбалкой всерьёз стал заниматься, когда мне было десять лет. Я жил тогда в Киеве, мы рыбачили с отцом, и была у меня какая-то бамбуковая удочка. И тут я узнаю, что есть такой способ, спиннинг называется. Червей не надо копать!

Надо сказать, меня всегда отец журил, что я ненормальный ребёнок: все дети как дети – что-то просят, чтобы им купили, а этот ничего никогда… А я был стеснительный ужасно. И вот тогда, может быть, первый раз в жизни я перешагнул через себя и попросил спиннинг. Отец купил эту снасть на нас двоих. Но спиннингом же надо научиться пользоваться, а я не умел.

И вот как-то мы рыбачили с отцом в устье реки, где Десна впадает в Днепр. Увидели два причаливших речных трамвайчика. Услышали иностранный говор, и это нас побудило подплыть на нашей лодке ближе из простого любопытства. Оказывается, приехал эстонский оперный театр: у него выходной. А так как они люди общительные, ну как все артисты, а мы тут со своим спиннингом приехали, они как-то сразу взяли над нами шефство, было интересно. Среди них оказался Георг Отс. Но кто он такой и что он звезда номер один, мы узнали только через полгода, когда увидели по телевизору фильм «Мистер Икс». Так вот, берёт он спиннинг и говорит: «Да тут тормозок надо отрегулировать». Закидывает и ловит на мою блесну рыбу под названием жерех, прямо с палубы! Потом кто-то из его коллег говорит: «Можно и я побросаю?». Ещё кто-то что-то поймал. Стал накрапывать дождик. Они засобирались, мы попрощались, кораблики поплыли в Киев. Мы с этим жерехом на берег: мама почистит, мама пожарит – всё замечательно. Вот такой был у меня серьёзный учитель.

Аристарх Евгеньевич Ливанов

– Недавно мы делали материал с создателем современного российского явления в культуре – Международного конкурса исполнителей русского романса «Романсиада» – Галиной Сергеевной Преображенской. Я знаю, что Вы входите в состав жюри. Расскажите, что для Вас «Романсиада»?

– С Галиной Сергеевной у нас огромное количество лет взаимопонимания и дружбы. И это даже не сразу возникло… В 1977 году я был свеженьким артистом, появившимся после шести театров периферии в Театре имени Моссовета в Москве.

Галина Сергеевна была в концертном отделе. И она не только вела, объявляла, но и садилась за рояль и кому-то что-то аккомпанировала – была на все руки мастер. И мы в этих недалёких поездках по Москве и Подмосковью приглядывались друг к другу. А потом возникла глубоко эшелонированная затея с «Романсиадой».

С первой же «Романсиады» я был в жюри. И если и пропустил, то, может быть, одно заключительное заседание, потому что я в это время должен был быть в других городах, что-то там играть. Я верен «Романсиаде». Мы с Галиной Сергеевной дорожим взаимным доверием и взаимопониманием.

В смысле романсов я не считаю себя профессионалом, потому что профессионал – это тот, кто всё-таки зарабатывает деньги этим видом деятельности. А все те, кто этим не зарабатывает, считают себя любителями. Есть ещё слово такое – дилетант. Вот дилетантов я просто ненавижу и с дилетантизмом в себе борюсь. Поскольку я борюсь за чистоту искусства во всех его проявлениях. Когда нас учил профессор Борис Вульфович Зон, он говорил: «Падающего в искусстве толкни, чтобы он не засорял собой искусство» – он начнёт разлагаться, дурака валять, пьянствовать, ему не до профессиональной деятельности, и он только будет мешать поступательному движению развития искусства, людям, которым нужна свобода, чистая дорога и обстоятельства, предполагающие участие в творческом процессе.

– Галина Сергеевна говорила, что Вы, имея талант, сами мало выступаете как певец.

– Я говорил, что не считаю себя профессионалом. У меня раньше было вообще такое: я вдруг хватался за гитару и не выпускал её из рук месяц-полтора. Не приходило это насыщение: что-то там бурлит, это всё надо выпустить, себя оформить. И это как-то цеплялось одно за другое. Но подобное становится реже, и я даже знаю, почему: химия в крови изменяется. Мы не влюбляемся так часто в нашем возрасте, как это происходило, скажем, 50 лет назад. Исполнение романса предполагает определённый накал человеческой души. Такое душевное состояние можно сравнить с влюблённостью, когда всё близко, всё рядом, когда, как говорится, нужно только желание выпустить из себя этот рой эмоций. Иметь голос – это не главное условие в исполнении романса. Главные здесь – сердце, душа, умение трактовать, направлять понимание зрителей, слушателей в определённом русле. Романс тем и замечателен. Он короток, и это определённая трудность и преимущество этого жанра. Здесь есть экспозиция, кульминация, развязка, финал. И уместить своё желание, свою душу, чтобы она раскрылась, была понята, и чтобы приняли твой взгляд на это музыкальное произведение – это очень непростое дело, и дано это не каждому.