ПРАВИЛА БОЕВОГО ЛЁТЧИКА

Дата: 
19 сентября 2019
Журнал №: 
Рубрика: 

Лётчик штурмовой авиации Александр Кошкин прошёл Афганистан, Таджикистан, Чечню, участвовал в грузино-абхазском и осетино-ингушском конфликтах. На его счету немыслимое число боевых вылетов и блестящее выполнение сложнейших задач, от решения которых другие просто отказывались. О том, как это было, и ради чего свершалось, в материале МР.

Текст: Екатерина Борисова
Фото: Илья Стариков и из личного архива А. Кошкина

Личность
Первой войной, в которой Александр Кошкин принимал участие в качестве пилота СУ‑25 или «летающего танка», как иногда называют этот штурмовик, была интернациональная помощь афганскому народу. С сентября 1985 по февраль 1987 военный лётчик-снайпер выполнил 515 боевых вылетов, а за время службы в различных боевых точках ― 820, из которых 230 ― ночью. Результативность проведённых операций, недюжинные смекалка и находчивость, умение решать задачи, которые, казалось, невозможно выполнить без потерь и при этом каждодневная забота о безопасности вверенного личного состава и техники ― не в каждом можно встретить такое сочетание героического и будничного, но именно оно делает человека личностью. Александр Михайлович не потерял ни одного самолёта, на которых летал, ни одного лётчика, находившегося в его подчинении. Кошкина четыре раза представляли к званию Героя СССР и России, но… обо всём по порядку.

На предельно малой высоте
― Самая опасная и ответственная для Вас операция была на границе с Пакистаном…
― Боевые вылеты всегда были сопряжены с определённой долей опасности. Каждый из них предполагал наличие скрытого врага, который мог в любой момент сбить самолёт. В приграничных районах требовалась наибольшая осторожность. Там работала система ПВО сопредельного государства. Случалось, что наша техника сбивалась. Именно в приграничном районе пакистанским самолётом был сбит Александр Руцкой.

В конце ноября 1986 года наша разведка обнаружила на территории Пакистана, в 60 км от пакистано-афганской границы, крупнейший лагерь по подготовке моджахедов. Меня и ещё трёх лётчиков вызвал командир полка и показал на карте координаты цели, которую предстояло уничтожить. Понятно, что выполнение задачи было сопряжено с определённым риском. Предстояло работать по территории сопредельного государства, с которым официально у нас не было конфликта, но где проходили подготовку афганские душманы. Всё вместе накладывало двойную ответственность. Один лётчик засомневался. Я взял час на подготовку. Если бы командир увидел у меня, как у ведущего звена, какую-то неуверенность, нам бы это не поручили.

...Операцию я решил провести ранним утром, расположив самолёты своего звена очень близко друг к другу, чтобы на экране радаров выглядеть как одна точка, как большой транспортный самолёт. Для этих же целей мы снизили скорость до 500 км в час ― скорости транспортника, и отказались от прикрытия истребителей, что нас бы выдало. Средства обнаружения Пакистана могло насторожить кружение МиГ‑23 у границы.

Курс взяли на Джелалабад. Радиообмен вели как транспортный борт, посадку запросили в районе аэропорта с заходом на взлётно-посадочную полосу с востока. Но не сели. Прошли над полосой на предельно малой высоте на скорости всего 400 км в час, а после изменили курс и ушли на юг в проход между ущельями. Для систем радиолокационного обнаружения мы были уже нераспознаваемы. В момент подлёта к аэропорту крайний самолёт также вступил в радиообмен и запросил как бы взлёт, после чего набрал высоту и ушёл в сторону Кабула. Таким образом, РЛС Пакистана зафиксировали, что один самолёт зашёл на посадку, другой взлетел.

Чтобы провести атаку на тренировочный лагерь боевиков, исключив длительный поиск цели на чужой территории, нужен был ориентир. Таковым выбрали вершину самой высокой в заданном районе горы. На предельно малых высотах, огибая рельеф местности, через складки ущелья на скорости уже 800 км в час мы подлетели к ориентиру и только здесь набрали высоту, прикрываясь от локаторов западным склоном горы.

Северо-восточный хребет горы спускался прямо к лагерю, который мы увидели в лучах восходящего из-за гор солнца. Лагерь был ровной прямоугольной формы. Стояла техника, палатки. Удар нанесли неожиданно, сходу. В первом заходе сбросили бомбы, во втором ― отработали ракетами, а когда стали заходить на третью атаку, пакистанцы подняли истребители с Пешавара. Однако мы успели отработать ещё пушками и благополучно улетели на предельно малой высоте в сторону границы,выполнив противоракетные манёвры.

Задача была выполнена. Официально речь шла об уничтожении 280 боевиков, неофициальная цифра ― 500.

По слухам, есть те, которые приписали себе этот вылет, получили высокие звания. Но они даже не знали, сколько самолётов выполняли операцию в момент атаки на цель. Якобы, истребители были на прикрытии… Какая чушь. Никого, кроме нас троих, там не было. Ведомыми у меня шли Коля Баиров (он погиб потом в Чечне; ему посмертно дали Героя России) и Володя Величко.

Когда страшны не стингеры
― Какой для Вас был самый запоминающийся вылет?
― Трудно сказать. Многие вылеты были типовыми, по пять в день, и продолжительность их могла составлять всего 25 минут. Например, отработка цели, переданной передовым авианаводчиком, идущим в боевых порядках вместе с пехотой. Это сложная и ювелирная работа.

Были глупые вылеты. Можно было сложить голову, когда не стреляют. Например, охота на Ахмада Шаха Масуда летом 1986 года. Тогда говорили, кто его уничтожит, получит звезду Героя Советского Союза. Этот полевой командир наносил серьёзный урон нашим войскам: нападал на посты, на колонны; с ним шли хорошо обученные отряды.

Я был на дежурстве. Нас подняли и дали координаты, где находится Ахмад Шах Масуд. Возможно, это была дезинформация. Координаты указывали на место чуть севернее Панджшера, там высоченные горы, на которых расположено плато. В тот день в горах установилась какая-то дымка (для Афганистана редкость, обычно небо чистое), которая ограничивала обзор. Первое, что удалось увидеть ― каньон и некое подобие террасы в нём, по которой передвигались шесть всадников. Координаты совпадали с заданной точкой. Возникли сомнения: всадников слишком мало для Масуда. Но раз приказ поступил, ракетами стреляю по первому, ведомый ― по замыкающему всаднику.

После вывода из пикирования и начала набора высоты замечаю чуть левее курса огромный табун лошадей и людей. Чтобы не потерять визуально это место, разворачиваюсь, перестаю обращать внимание на скорость, которая снизилась до 380 км в час ― как перед посадкой. Высота тоже была недостаточной. В итоге, как только вывожу самолёт из крена для прицеливания, срабатывает сигнал «конец дальности стрельбы» и загорается красная лампа. Ручку управления беру на себя и … ощущаю предштопорную тряску, вижу, как бегут лошади, машина вот-вот коснётся земли… К счастью, пока двигатели набирали обороты (в тот момент это казалось так долго!), подо мной возник край пропасти, и показалось, что самолёт просел туда. Испуг пришёл потом, когда я набрал большую высоту и скорость. В тот момент почувствовал, будто волосы шлём поднимают. Вот что значит безалаберность лётчика и азарт охоты, когда забываешь про личную безопасность. В эти моменты страшны не стингеры, а собственная беспечность.

Но были случаи, когда находился на волоске от смерти в результате действий противника. В районе Джелалабада шла операция. Авианаводчик передал координаты цели, но никто из лётчиков нашего звена её не видел. Находясь немного в стороне как ведущий второй пары, я различил на земле вспышки и летящие трассеры от ЗУ‑23-2 (двуствольная пушка) и сообщил, что наблюдаю цель. Получил приказ её уничтожить. Во время захода на цель, который я выполнял с углом пикирования 35 градусов, зенитная установка открыла по мне огонь. До сих пор помню эти малиновые шары, которые летели словно прямиком в голову. Но не попадали. Самолёт-то маленький! Я успел выйти на необходимую дальность стрельбы и выпустить два блока ракет по вражескому орудию. Уже в наборе высоты авианаводчик кричал мне в эфир: «Сверли дырку!». «Понял», ― отвечал я.

Вернуться живым
― В чём секрет Вашей неуязвимости?

― У моего самолёта, действительно, было всего одно боевое повреждение. Это произошло в последнюю кампанию, в которой я участвовал. Попали серьёзно, но только потому, что я сам нарушил те каноны, которые сформулировал для себя после первого боевого опыта.

Крайне неудачным был, как я считаю, мой самый первый боевой вылет. Цель-то мы уничтожили тогда, но не ту. Правда, потом мне сказали, что переживать не стоит, мирных жителей там не было, а уничтоженный объект ― ещё более важный. Просто для первого вылета, для обкатки мне дали цель, которая ранее была уничтожена, в слабо укреплённом районе. Крепости Мангаль похожи, очертания ― один в один, и там, и там ― красные крыши (у них на крышах урюк сох). Объект, который в итоге я отработал, был хорошо оснащён, но боевики не успели по мне выстрелить, так как атаку я произвёл сходу. Эта крепость тоже предназначалась для уничтожения в тот же день, но подготовленными лётчиками.

После этого случая вылетов 60―70 я «сходу» не делал. И с тех пор ко всем поставленным задачам готовился, сверяясь с картой и находя точки привязки к местности.

Больше промахов не было. Я опять начал заходить на цели, не выполняя поиск. В этом ― залог успеха. Но если и крутишься, чтобы осмотреть объект и подходы к нему, то заходить надо всегда с разных направлений, чтобы противнику невозможно было прицелиться, и он не мог прогнозировать траекторию самолёта. Ошибка ― подлетать всегда с одной стороны. Она ведёт к сбитию машины.

С одного направления мы подлетали единожды ― в конце января 1986 года в Кандагаре.Выполняли боевую задачу в ущелье Шинарай недалеко от Пакистана. В декабре ― феврале в Афганистане бывают облака и дожди. Как раз в это время спецназ попал в окружение, и ко всему прочему был сбит вертолёт, который должен был его эвакуировать.

Нас прислали на прикрытие, а работать полноценно нельзя ― горы закрыты облачностью. Нырнув под облака, увидели, что в нашу сторону пошли трассеры. Стреляли из всех видов оружия. Ещё больше их стало во втором заходе, потому что приходилось подлетать с одного направления. Тем не менее, ни один самолёт не получил боевого повреждения: почти сразу мы уничтожили два крупнокалиберных пулемёта ДШК, а с автомата, как я предполагаю, штурмовик не собьёшь. Нами было сделано ещё несколько вылетов, а когда сопротивление душманов подавили, забирать наш десант пришли вертушки.

Главное правило боевого лётчика ― готовиться к любому вылету. После 80 ночных боевых вылетов мне было разрешено в тёмное время суток летать на свободную охоту. Для этого выбирались районы, которые не контролировались местной армией, где все кишлаки в руках моджахедов. По домам мы, конечно, не работали, но можно было ловить машины, которые явно передвигались с оружием.

В один из таких ночных вылетов недалеко от Ирана меня попросили проверить информацию о зашедшем в район караване. Под самое утро стали видны две машины, идущие к кишлаку. Решил зайти на них с востока, с тыла. При этом угол пикирования был небольшим, практически пологим ― градусов десять. Прицеливаюсь, стреляю. Одна машина сразу загорелась, вторая остановилась. Начинаю набирать высоту, а впереди ― кишлак. В этот момент с крыши одного дома прямо мне в лоб бьёт ЗГУшка (зенитная горная установка). У страха глаза велики, ― показалось, что пламя от неё достигает самолёта. А потом и весь кишлак начал стрелять. В этот момент скорость не ощущалась вовсе, хотя и была где-то 600 км в час. Я начал маневрировать и кое-как ушёл. Господь спас. Приметив, откуда стрелял зенитный пулемёт, в следующий заход я выполнил атаку и уничтожил его вместе с расчётом. Но этот случай в очередной раз показал, халатность приводит к неприятным неожиданностям. Всегда нужно помнить, что ты должен не только выполнить задачу, но и вернуться живым, сохранив людей и технику.

Удачи и всякие незадачи…
«Один раз я совершенно случайно уничтожил большой склад душманских боеприпасов. Визуальных ориентиров не было, но имелись координаты цели. Наши туда не решались войти, нужно было готовить операцию. Прилетаю на место, ничего не вижу, лишь овражки, никаких строений, нет ничего, за что может зацепиться взгляд. Говорю ведомому «давай отработаем точно по координатам». Отработали. Вероятно, в одном из овражков и был вход. С самолёта непонятно, глубокий или не глубокий овраг. Бросаю туда четыре бомбы, разворачиваюсь, и вдруг в радиусе одного километра от места сброса появляются облачка пыли. У ведомого спрашиваю, «а у тебя РБК (разовые бомбовые кассеты) были что ли»? (обычно от них такой эффект). «Нет, я ещё и не работал даже», ― отвечает он. Оказалось, случайно в склад попали. Мне за это вручили часы от главкома ВВС.

...Много летал в Кандагаре в интересах спецназа ГРУ. Почти каждый день выполняли вылеты для обеспечения задач, поставленных их руководством: где нужно ― уничтожить караван, где нужно ― прикрыть колонну. Как-то разведчики 173-го отряда специального назначения выследили 8 грузовых машин (их называли «барбухайки»), гружённые боеприпасами, оружием, и в сопровождении охраны. Спецназовцев было всего 12 человек, и они запросили поддержку с воздуха, чтобы мы, как уже потом выяснилось, лишь чуть-чуть пугнули охрану. Я‑то думал, что нас для уничтожения вызвали…И мы вместе с ведомым в два захода сожгли весь караван, чем сильно расстроили бойцов ГРУ, планировавших забрать перевозимое оружие и боеприпасы. Командир разведотряда Сергей Бохан, с которым у нас были и есть хорошие отношения, меня чуть не побил тогда. Так что разные истории случались …».

― Как Вас подбили?
― Это произошло во время первой чеченской войны. После выполнения очередного задания меня попросили, не возвращаясь на базу, провести разведку местности: со стороны Гудермеса по нашим войскам отработал «Град», его нужно было найти. Полетели на Гудермес. Из вооружения на тот момент оставался только боекомплект к пушке. Своему ведомому я сказал встать на высоте 5 тыс. м, а сам снизился на предельно малую высоту для поиска цели. Судя по координатам, это был район вокзала. Находясь на 150―200 м от земли, заметил в одном арочном сарае грузовую машину. Снизил скорость и высоту, чтобы разглядеть, то ли это, что мы ищем. Разворачиваюсь, передаю координаты и в этот момент слышу глухой удар по самолёту. По-видимому, попали из КПВТ (крупнокалиберный пулемёт Владимирова танковый). Пробили обечайку воздухозаборника и трубку подачи масла, которое вылилось на горячий кожух турбины и загорелось. Пожар удалось потушить, но один двигатель пришлось отключить. До Будёновска дотянуть шансов не было. На одном двигателе ушёл за Терек и на высоте метров 500 направился к ближайшему аэродрому в Моздоке. К счастью, удалось благополучно сесть.

«У нас паникёров не было…»
«Среди лётного состава у нас паникёров не было. Осторожные были, да. Боевая насторожённость должна быть. Тех, кто пугался, трусил, не допускали к полётам. Их военная карьера на этом завершалась».

― Не могли бы Вы оценить современную подготовку лётного состава?
― Не могу оценить. Не хочется бередить душу. Изначально подготовка зависит от налёта. Нормальный уровень ― когда у тебя больше 120 часов налёта в год. Должны также учитываться индивидуальные качества пилота. По психофизиологическим данным лётчики подразделяются на сильных, средних и более слабых. Как командир я знал возможности всех своих подчинённых. Сильного лётчика можно было отправить на сложное задание и быть уверенным, что он вернётся. У среднего может и не быть боевого авантюризма, но рассчитывать на такого можно. Слабые лётчики в основном летают ведомыми, и на сложные задачи их нежелательно брать. Если начнётся серьёзный бой, они могут растеряться, отстать от группы или столкнуться с другим бортом. Представляете, если крутятся шесть штурмовиков в одном квадрате на огромных скоростях… Бывает, что их траектории в небе сходятся, и, если пилот растерялся, будет беда.

Однажды мы работали ночью по переднему краю (грузино-абхазский конфликт). Группа из другого полка должна была работать в это же время, но по другому квадрату. Честно говоря, не было понятно, как они собираются наносить удары без какой-либо подготовки, в темноте. Ведь у штурмовиков приборов ночного видения нет. Я принял решение выполнять задачу под светящимися бомбами (САБами). В тот момент, когда успешно нанёс удар по переднему краю противника при выполнении набора высоты, в нескольких метрах на пересекающемся курсе перед моим самолётом промелькнул другой Су‑25. Вопрос доли секунды: если бы я потянул вверх, или он пониже взял, нас уже не было. Как потом выяснилось, это был мой однокашник, но из другого полка. Спрашиваю, ты куда летел? Он показал на карте свой квадрат. Между его целью и нашей ― 15 км. Оказалось, он изменил маршрут, потому что наш район был подсвечен, и он подумал, что его цель тоже будет видна.

Ночные вылеты и пособие для лётного состава
«Мы часто использовали САБы для выполнения задач в тёмное время суток. Я придумал минирование под светящимися бомбами. Эта техника потом вошла в учебное пособие для лётного состава. Ночью в горах нельзя снижаться: расстояние от верхней точки горы до самолёта должно быть не менее 500 метров.

Как-то в Кандагаре мне поставили задачу заминировать тропы в «зелёнке». Там постоянно обстреливали и сжигали наши колонны. Было принято решение зачистить эти банды. Но когда наши туда сунулись, начались большие боевые потери пехоты. Генерал армии Зайцев решил привлечь штурмовиков для минирования территории. Комэска (командир эскадрильи) Сергей Комаров обратился ко мне. Но как это сделать? Минирование подразумевает горизонтальный полёт на высоте 400 метров с постоянной скоростью. На втором заходе меня тут же бы сбили. Однако приказ командующего надо выполнять. Подумав, предлагаю провести минирование ночью. Комэска решил, что я «заболел»: ночью в горах не летают. А мой план заключался в следующем: Рустем Загретдинов, начальник штаба, полетит передо мной на безопасной высоте и сбросит в нужных точках САБы. Пока они горят (7 минут), я смогу заминировать две тропы, пролетев туда и обратно.

Согласие мы получили и в соответствии с планом в несколько заходов заминировали необходимые тропы. Когда выполнялся первый заход, на земле даже не поняли, что это было, я ведь не стрелял, а сбрасывал мины. Потом уже боевики стали палить куда попало, ориентируясь по звуку двигателей, но чаще всего по САБам. Самолёты они так и не увидели. Задача была выполнена без потерь. Этот эпизод вошёл в учебник «Боевое применение СУ‑25».

СУ‑25 и современные войны
― Ваш опыт показывает, СУ‑25 ― высоконадёжный штурмовик. Не устарел ли он сейчас, в условиях современных войн?
― Думаю, пока не устарел. Насколько знаю, он и в Сирии работал, выполняя те же задачи, что и мы, причём на тех же малых высотах. Единственное, чего ему, может быть, не хватает, это тяговооружённости. Если бы самолёту добавить тонны по три на каждый двигатель, он был бы незаменим. Тяговооружённость нужна, чтобы фактически на месте крутиться, тогда можно с большими углами набрать высоту, с большим креном крутануться вокруг хвоста. Её нам не хватало, особенно в горах, когда цели находятся на высоте 3 тыс. м, и нужно забраться на высоту 5―6 тыс. м. На таких высотах СУ‑25 не очень устойчив из-за недостаточной тяги.

Штурмовик и в будущем будет востребован. Надо учитывать, что война может перейти в фазу линии фронта. Кто сможет работать на переднем крае? Штурмовик по сравнению с другими самолётами ― достаточно дешёвая машина. Основная тяжесть на поле боя ― на них.

СУ‑25 работают по переднему краю, уничтожают технику противника. Бомбардировщики для этого не приспособлены, они не способны крутиться над определённой точкой и работать по движущимся целям. Замены «летающему танку» у нас пока нет. По этим же причинам США до сих пор держат А‑10 (бородавочник). Ему тоже больше сорока лет. Правда, американцы меняют на нём авионику.

О наградах и штабистах
― Какая награда для Вас самая значимая?
― Все значимы. Есть «За заслуги перед Отечеством» IV степени с мечами, орден Мужества, «За личное мужество», «За военные заслуги», орден Красного знамени, «За службу Родине в Вооружённых силах СССР» III степени…

Орден «За личное мужество» мне дали за работу в Таджикистане (1994 года). Там тоже были результативные вылеты: ловили караваны и бомбили по территории Афганистана, когда создавалась угроза нападения на наших пограничников. В то время на таджико-афганской границе стоял Московский погранотряд, конным атакам со стороны афганских духов. В июле 1993 года моджахедами была уничтожена целая застава. После одной результативной ночной операции в районе г. Хорога, которую я проводил под САБами, нападений на погранзаставы больше не было. Мы отбили у душманов всякую охоту.

После вылета в Пакистан меня представили к званию Героя СССР. Но в наградном отделе МО наложили резолюцию ― «рановато» и представили к ордену Ленина. Потом кто-то зачеркнул «Орден Ленина» и написал «Орден Красного Знамени».

К званию «Герой России» Кошкина представляли трижды, но в штабе каждый раз сей факт игнорировали без объяснения причин.

20 марта 1996 года подполковник Кошкин вместе с девятью другими лётчиками был в очередной раз представлен к высокому званию. Однако награду опять получили все из списка, кроме него. Возможно, это связано с его непростым характером. Он иногда перечил начальству, отстаивая свою точку зрения. «Бывало, приедет кто-то из высших чинов, который и не летал вовсе, и начинает учить боевых лётчиков как лучше выполнять полёты. А как показывает опыт боевых действий, так, как они учили, на самом деле не надо делать. Приходилось спорить», ― рассказывает Александр Михайлович и резюмирует: «Видно, так звёзды складываются».

Но ведь звёзды должны складываться так, чтоб были ими удостоены герои. Сейчас. Сегодня. При жизни…