ПРИФРОНТОВОЙ ГОРОД — МОСКВА

Дата: 
17 октября 2019
Журнал №: 

Мы жили в самом центре Москвы, в Дмитровском переулке: отец был главным энергетиком завода наркомата авиационной промышленности, мама работала в школе, я окончил второй класс и... Эти строки вполне могли быть началом повествования об истории одной из тысяч московских семей. Могли, но... 1941 год внёс свои коррективы. О Москве прифронтовой, о силе духа, мужестве и уроках, которые нельзя забывать — в материале Всеволода Чубукова для читателей МР.

Текст: Всеволод Чубуков

Никто не предполагал, что линия фронта будет так стремительно приближаться к столице. Мужское население города уходило на фронт, женское — сооружало оборонительные заграждения на западных подступах к Москве. Нас, подростков, возили к Савёловскому вокзалу. Там стояли новые мотоциклы с колясками. На двоих нам давали ведёрко с зелёной краской, кисточки, и мы приступали к делу. За труд нас «угощали» маленьким ломтиком чёрного хлеба, сверху намазанным повидлом. В сентябре школы не открылись, нас продолжали возить на покраску мотоциклов; маму после рытья окопов направили на сбор сусального золота со стен и архитектурных украшений зрительного зала Большого театра.

Первый, массированный, самый страшный налёт на Москву немецкая авиация провела ровно через месяц после начала войны — 21 июля в 10 часов вечера. Длился он пять с половиной часов. На столицу с трёх направлений на высотах от двух до четырёх тысяч метров с полной боевой нагрузкой шло 250 бомбардировщиков Ju‑87, Ju‑88, Не‑111. Шли, как в парадном формировании, когда двумя годами ранее легко покоряли столицы европейских государств. Каждая группа летела в чётком строю, намереваясь выполнить директиву Гитлера № 33 — превратить Москву в груду развалин, сравнять её с землёй, первым же ударом провести психологическую атаку, деморализовать оборону города и его население.

На дальних подступах к Москве была поднята истребительная авиация. Во всех зонах завязались жестокие воздушные бои. Несмотря на потери, отстреливаясь, ревущий строй железной армады продолжал идти прежним курсом. У столицы их встретил беспрерывный огонь зенитных батарей и ослепительный свет 600 прожекторов. От залпов пушек всё вокруг грохотало, небо искрилось маревом разрывов зенитных снарядов, их осколки падали россыпью, и беда тому, кто попадался им на пути.

Такого сопротивления бомбардировщики не ожидали, стали менять курс, сбрасывать бомбовый груз куда попало, лишь бы от него освободиться и уйти в темноту. Прорвалось девять самолётов, но городу они причинили серьёзный ущерб.

Первая фугасная бомба попала в жилой дом на Ленинградском шоссе. Там же на пересечении с Беговой улицей в лучах прожекторов падали горящие обломки юнкерса. Бомбы попали на территорию зоопарка, на жилые дома в проезде Владимирова, а четыре фугаса упали около Кремля, один из них между Историческим музеем и угловой Арсенальной башней. Ещё две угодили в кремль: одна в зенитный расчёт, другая, весом в одну тонну, пробила крышу Георгиевского зала Большого дворца, ушла в подпол, но не взорвалась. На Кремль упало свыше 70 зажигательных бомб, все они были обезврежены. Но в разных районах города начались пожары: в Книжной палате, на Белорусском вокзале, Трёхгорке, в посольстве Японии. На улице 25 Октября (ныне Никольская ул.) на многоэтажный дом № 6 упал сбитый зенитчиками бомбардировщик с зажигательными бомбами, разлетевшимися в радиусе до ста метров. Возник пожар, который только к утру был потушен.

Одна из бомб разрушила школу № 120 (Трёхпрудный пер., 4). В ней до войны работала мама. На следующее утро мы с ней пришли к ещё дымящимся руинам и узнали, что учителя, дежурившие на крыше и чердаках, погибли. После войны на этом месте возвели пятиэтажное здание, пристроив его к оставшейся части четырёхэтажного типового краснокирпичного здания школы.

Во время этого налёта на область и город было сброшено 104 тонны фугасных и 46 тысяч сыпавшихся десятками зажигательных бомб. В Москве было разрушено 37 зданий, возникло 1166 пожаров, погибло 130 человек, ранено 792. Лётчиками сбито 12 бомбардировщиков, артиллеристами 10. Таким результатом Сталин  был недоволен: «Десять процентов сбитых машин — мало».

С этого дня налёты вражеской авиации стали практически ежедневными, а в осеннее время — через каждые два часа (даже в этом сказывалась немецкая педантичность), порой по три налёта за сутки: в семь, девять и одиннадцать часов вечера. По городскому радио и через репродукторы, установленные на крышах домов, слышался голос диктора: «Граждане, воздушная тревога! граждане, воздушная тревога!».

В следующую ночь — снова налёт. Шло 125 самолётов, сбито 15, но одиночные прорвались. И опять жертвы: разрушен жилой дом у библиотеки им. В. И. Ленина, корпус больницы им. С. П. Боткина, повреждены эстакада метромоста и тоннель метрополитена между станциями «Смоленская» и «Арбатская». Ещё одна бомба взорвалась на Арбатской площади, у входа в метро. Люди бросились в метро, образовалась давка, погибло 46 человек...

Во время воздушной тревоги на улицах дежурили военные патрули, милиция, санитарные посты, пожарные команды. Где бы ни застал человека завывающий сигнал сирены, следовавший после слов диктора, надо было беспрекословно спуститься в укрытие ― убежище, оборудованное в подвале близлежащего дома. Улицы моментально перекрывались людьми в военной форме с красными повязками на рукавах. Никому не разрешалось ходить по городу, кроме тех, кто имел на это специальное разрешение. Наземный транспорт останавливался. Это правило жителями и службами Москвы выполнялось неукоснительно. В течение 15—20 минут город вымирал — становился пустым.

На хлеб, крупу, масло, сахар ввели продуктовые карточки. Потом название двух последних продуктов заменили на жиры и углеводы, так как часто выдавали не масло, а комбижир, не сахарный песок, а мармелад или пастилу. Когда давали сахарный песок, то с небольшим количеством воды из него варили патоку, которую выливали в глубокую тарелку. В ней она застывала в большой леденец, называвшийся «постным» сахаром. Потом его кололи на маленькие кусочки и вприкуску с одним кусочком пили чай или кипяток.

Карточка на хлеб представляла собой горизонтальный лист А 4, разделённый вертикальными линиями на три равные части (декады).  Верхняя часть каждой декады — это корешок, от него вниз на каждый день декады в обратном порядке были напечатаны талоны.

Карточку надо было «прикрепить» к любому магазину — на обратной стороне каждого корешка поставить штамп, что означало: магазин данную карточку «прикрепил» к себе. И только в нём потом можно было «отовариться» (так тогда говорили). На случай потери карточки, дома её разрезали по декадам и с одной из них ходили в магазин. Талон действовал на тот день, который на нём был указан или на день вперёд. В магазине его отрезал продавец. Оторванные и просроченные талоны не отоваривались. Норма хлеба была установлена для каждой категории граждан: иждивенцы — 300, дети — 400, служащие — 500, рабочие — 600, рабочие оборонных заводов — 800 граммов в день.

Для каждой группы карточки были разного цвета. Карточную систему отменили 15 декабря 1947 года в связи с проведением денежной реформы.

Раз в полгода на человека выдавали талон на кусок хозяйственного мыла. Частично эта проблема решалась: с билетом в баню каждый бесплатно получал кусочек мыла (20 граммов), и никто не стыдился забирать обмылки домой.

Самыми дефицитными были соль и спички, на них талоны давали эпизодически. Курильщики стали прикуривать свои «козьи ножки» (махорка, завёрнутая в газету) на ходу друг у друга. Экономя спички, москвичи научились добывать огонь, ударяя куском металла о кремень, подложив под него фитиль.

Была введена строжайшая система светомаскировки, не горели даже кремлёвские звёзды. Полностью отключалось уличное освещение, транспорт фары не зажигал, окна домов были плотно завешены. Город погружался в темноту. Напряжение в электросети поддерживалось вполнакала. Когда не было и его, мастерили коптилку: тонкий фитилёк опускали в стаканчик с машинным маслом и его поджигали. При таком свете читать можно было с трудом. За соблюдением правил светомаскировки организовали серьёзнейшее наблюдение. Любое отклонение строго наказывалось по закону военного времени.

Чтобы лишить прорвавшихся сквозь оборонительные зоны бомбардировщиков прицельного бомбометания, на бульварах разместили дивизионы аэростатного заграждения. К вечеру на четырёхкилометровую высоту на тросах поднимали более 120 аэростатов. Семь самолётов противника натолкнулись на тросы и их обломки упали на город. Немецкие лётчики стали забираться выше и сбрасывать осветительные бомбы, падавшие маленькими светящимися точками и зажигавшиеся у земли. Становилось светло, как в ясную лунную ночь. Их тут же расстреливали из всех видов оружия. И вновь наступала кромешная темнота.

Площади города художники расписали под крыши домов. В ночном небе фашистским пилотам ориентироваться было практически невозможно.

Жившие в центре москвичи, в том числе мы с мамой, пару раз занимали очередь у входа в метро на станцию «Охотный ряд». Движение поездов заканчивалось в шесть часов вечера, и открывался вход «беженцам». На раскладушках, матрацах, разложенных на полу платформы, сиденьях вагонов поездов, стоявших с открытыми дверями, размещали детей. Маме удавалось каким-то образом устраивать меня на сидение в вагоне. Взрослое население направляли в тоннель. Естественно, электрическое напряжение снималось. Привыкнув к постоянным тревогам и понимая, что из сотен в Москву прорвутся одиночные самолёты врага, мы перестали ходить в метро. Оставались ночевать дома с отцом.

У Никитских ворот 5 августа тяжёлая бомба разрушила памятник К. А. Тимирязеву, погибли находившиеся рядом зенитчики.

В ночь с 6 на 7 августа лётчик Виктор Талалихин, как тогда писали, совершил первый в истории мировой авиации ночной таран, сбив бомбардировщик Не‑111. Для всеобщего обозрения обломки этого хейнкеля были выставлены на площади Свердлова, на том месте, где много лет спустя установили памятник Карлу Марксу (тогда вся площадь была заасфальтирована), а рядом — портрет пилота и Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении В. В. Талалихину звания Героя Советского Союза.

В действительности первый ночной таран 29 июля совершил Пётр Еремеев, которому 21 сентября 1995 года было присвоено звание Героя России (посмертно). В воздушном бою он погиб 2 октября 1941 года.

От бомбёжек пострадали театр им. Вахтангова, Московский университет, Музей изящных искусств им. Пушкина, Политехнический музей, консерватория, здания Генштаба на улице Кирова, горкома партии, кинотеатр в парке Горького, редакции газет «Правда» и «Известия», несколько жилых домов на набережной Москвы-реки, на Хавской улице …

Но главные испытания не только для москвичей, но и для всей страны были впереди. Шедшая на Москву группа армий «Центр» объединяла более 60 % всех немецких войск, нарушивших границу Советского Союза. Смоленское сражение задержало её на два месяца, а под Вязьмой, где в  кружении мы потеряли пять армий, ещё на две недели.

Дорога на столицу практически осталась без прикрытия. В сентябре город стал прифронтовым. На площадях и крышах высоких домов, в том числе на гостинице «Москва», установили сотни зенитных орудий и крупнокалиберных пулемётов. Улицы перекрыли противотанковыми ежами и мешками с песком. Хорошо помню, что грузовыми автомобилями и даже с газогенераторными установками управляли исключительно женщины.

В октябре нашим пришлось оставить: 5-го числа Юхнов, 6-го — Брянск, 13-го — Калугу, 14-го — Калинин (ныне Тверь), 15-го — Боровск и Верею. В эту октябрьскую ночь немецкие войска на одном участке прорвали оборону и пошли по Московской области.

Утром 16 октября вооружённые пулемётами пять экипажей мотоциклов с колясками стремительно помчались по Ленинградскому шоссе. У Химок на старом мосту через канал Москва-Волга два экипажа подоспевшими танками были уничтожены, а другие три, скрываясь за фермами моста, по его пешеходной дорожке проскочили и только у водного стадиона «Динамо» взводом нашей мотопехоты были расстреляны. До центра Москвы рукой подать, порядка полутора десятка километров. Конечно, это была психологическая атака смертников, выполнявших приказ Гитлера. Их лихой прорыв ему показывал, что они первыми вступили на территорию Москвы.

В то утро двери метрополитена не открылись, значительное число маршрутов трамваев и троллейбусов было отменено. Фабрики и заводы также оказались закрытыми. Госучреждения, в том числе Большой театр, мосты начали минировать. Документация уничтожалась. Шёл демонтаж эскалаторов подземки, снималось электрооборудование… Носивший имя наркома Л. М. Кагановича метрополитен готовили к разрушению. Именно Лазарь Моисеевич отдал такой приказ. В истории московского метро это был единственный день, когда оно не работало.

По радио никакой информации, магазины закрыты, карточки отоварить невозможно. Пошли слухи о сдаче Москвы. У людей подавленное, гнетущее, тревожное настроение. Никто не знал, что происходит, и что может произойти в ближайшие дни. Понимали, что положение угрожающее.

В городе началась паника. Бросали всё. С чемоданами, тюками, мешками люди двинулись на восток, кто как и на чём попало. Вокзалы забиты народом. Ходили редкие электрички на паровой тяге, контактная сеть срезана — медь пошла на заводы. Ряд чиновников госучреждений, директора заводов и продуктовых магазинов на машинах бросились в бегство. Дороги успели перекрыть и поставить заслоны. Там беглецов задерживали, арестовывали, предавали суду и направляли в штрафные батальоны. Тех, кто сумел проскочить, ловили в других городах, их участь была такой же. Но были работники магазинов, которые, напротив, все оставшиеся запасы раздавали населению бесплатно. Город опустел. Уголовники начали грабить закрытые магазины и брошенные квартиры. Ныне это может понять только тот, кто тогда пережил эту страшную ситуацию.

Сталин узнал, что происходит в Москве, и приказал немедленно восстановить движение всех видов транспорта и порядок в городе. В тот же день около шести часов вечера пошли первые поезда метрополитена по линии от «Сокольников» до «Парка культуры». Линия от «Площади Свердлова» (ныне «Театральная») до «Сокола» начала работу на следующий день. Линия от «Улицы Коминтерна» (позже «Имени Коминтерна», «Калининская», «Воздвиженка», ныне «Александровский сад») по метромосту до «Киевской» была законсервирована. В соответствии с законом военного времени надлежащий порядок в столице был восстановлен за полтора дня.

Эвакуация населения началась в августе, но массовый характер приняла 16 октября: первыми эвакуировали иностранные посольства, Генштаб, госучреждения и предприятия. Фабрики, заводы отправляли в тыл страны, где они приступали к работе. Оставшиеся в городе предприятия работали в обычном режиме, выпуская для фронта нужную продукцию.

Однако 18 октября обстановка усложнилась до предела: наши войска оставили Волоколамск и Можайск. На следующий день Государственный Комитет Обороны принял решение о введении в Москве помимо военного положения ещё и осадного: «С 20 октября категорически запрещается всякое уличное движение (людей и транспорта) с 12 ночи до 5 утра. Нарушителей порядка немедленно привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага расстреливать на месте».

В эти дни в Москве было сформировано четыре дивизии, к ним присоединились только что прибывшие первые полки из Сибири. И дальше немцы к столице не приблизились.

Тогда газета «Московский рабочий» (ныне «Московская правда») опубликовала стихотворение. Его автор мне неизвестен. По сегод няшним меркам оно простенькое, но, сколько в этих строчках духовной чистоты и мощи, чувства веры и правды, боевого духа и силы. Кто он, этот истинный патриот, любивший Москву до боли? Стихи написаны сразу после 16 октября, когда ещё ничего не было ясно, и до Великой Победы было ох как далеко! А в те дни зловещий враг стоял у околицы столицы...

16 октября 1941 года

Чёрный пепел солнце заслонил,
в небе кружит, на асфальт ложится,
Кто-то, видно, для себя решил,
что ясна уже судьба столицы!..
Кто-то спешно бросил кабинет
и умчался по восточной трассе.
Кто-то, ловко улучив момент,
«брал товар» без продавцов и кассы…
Но — усилен боевой патруль,
спешно ремонтируются танки,
и пунктир трассирующих пуль
встретил «юнкерсов» над Якиманкой.
Но — опять, как в первый день войны,
шла осада райвоенкоматов.
И в ответ на: «Рано!», «Не годны!»
вновь настойчиво звучало: «Надо!».
Взяли в руки женщины Москвы,
как винтовки, — тяжкие лопаты,
чтоб противотанковые рвы
встали на пути врага преградой!
...Кто пережил этот горький день,
знает, что и он был не напрасным:
каждого, как зоркий луч-рентген,
просветил он — до предела ясно!

Эти четыре дня были самыми тревожными и самыми напряжёнными в обороне столицы.

Помню, что днём на низкой высоте, чуть выше крыш домов, в город залетел одиночный самолёт. Воздушной тревоги объявить не успели. Это была немецкая уловка: расчёт на удачу лётчика-смертника. Случилось это 28 октября, около четырёх-пяти часов дня. Пилот прорвавшегося самолёта метил в Центральный телеграф, но бомба попала на осевую линию улицы, напротив него и диетического магазина на противоположной стороне улицы Горького, около дома № 4. У входа в магазин стояла очередь москвичей, живших в этом доме и соседних с ним. От взрывной волны, осколков авиабомбы и разбитых стёкол окон магазина и верхних этажей дома погибло несколько десятков человек. Все стёкла окон домов по обеим сторонам улицы были выбиты. Мне, десятилетнему мальчишке, от своего дома до телеграфа пробежать было чуть более 200 метров. На следующий день воронку от взрыва засыпали и заасфальтировали. Эта квадратная заплатка оставалась вплоть до 1947 года, 800-летнего юбилея Москвы.

В тот же день ближе к вечеру другая бомба упала между фасадной стеной Большого театра и колоннами портика. Намерения ясны: попасть в зрительный зал театра. Бомба пробила портик левее квадриги и взорвалась у основания между второй и третьей колоннами. Стена и колонны не разрушились, но значительная часть их поверхностей была серьёзно повреждена осколками. Основание между колоннами разрушилось полностью.

Где-то в этих числах бомба упала и у здания ЦК ВКП (б) на Старой площади, а тяжёлый фугас полностью уничтожил одноэтажную часть комплекса второго Дома Союзов, позже ресторан гостиницы «Будапешт», ныне клуб Аurоrа (Петровские линии, 2). Три лёгкие бомбы угодили в перекрестие Петровки с Петровскими линиями, Пушкинской улицы со Столешниковым переулком и в сам переулок у стыка домов девятого и одиннадцатого, но ни одна из них не взорвалась. Говорили, что немецкие антифашисты наполнили их песком.

Немцы готовились к решительному налёту 7 ноября, но ночью выпал первый снег, низкая облачность не позволила им осуществить этот замысел. В 8 часов утра Сталин провёл парад войск на Красной площади, вживую транслировавшийся по городской радиосети. Люди воспрянули духом, начали улыбаться, поверили, что Москву не сдадут. До весны снег не растаял — наступила суровая зима.

Налёты продолжились: 14 ноября на Москву шло 180 самолётов, на подступах было сбито 48 машин, остальные сумели уйти, но после нашего наступления 6 декабря массированные налёты практически прекратились. За весь 1941 год их было 122.

В 1942 году немецкое командование перешло к налётам небольшими группами или на больших высотах одиночными самолётами-разведчиками, называвшимися «рама». Зенитная артиллерия тогда их обстреливала, но не сбивала, чтобы обломки не падали на город. В подмосковном небе с ними расправлялись наши истребители. Это было в марте, апреле, июне, сентябре, октябре. Последний массированный налёт немцами был предпринят 3 августа. На Москву шло 15 бомбардировщиков.

Ни один их них, как и в других налётах того года, до цели не дошёл. Под утро по радио сообщили: «Угроза воздушного нападения миновала. Отбой».

За время битвы под Москвой немецкая авиация совершила 134 (из них ночных — 104) массированных налёта, самолётовылетов 8 595. Уничтожено бомбардировщиков 1392 (истребителями ― 1076, артиллеристами ― 309, с помощью аэростатов ― 7), прорвалось 243.

На город сброшено 1610 фугасных и до 150 тысяч зажигательных авиабомб, из которых 40 тысяч обезврежены. Разрушено или повреждено жилых зданий 5 584, школ, больниц, театров ― 362. Погибло около 2 500 москвичей (есть одно захоронение на Ваганьково, уч. 58), ранено свыше 7500.

Наши лётчики совершили 25 таранов. Из 604 истребителей на свои базы не вернулись 330, погибло 185 пилотов. Звание Героя Советского Союза присвоено 25 лётчикам и 7 артиллеристам. Битва под Москвой стала нашей первой победой, которая повела нас к победной весне 1945 года.

Через год столица начала отсчёт нашим победным салютам. Освобождение Орла и Белгорода — в полночь на 5 августа 1943 года. Освобождение Харькова — 23 августа, пропустить его было невозможно. В вечернее небо Москвы взметнулись сотни ракет. Но главное, над площадью Свердлова и музеем Ленина летящие нити трассирующих пуль в течение десяти минут образовали гигантский светящийся шатёр. Боевые пулемёты стреляли и грохотали, как на передовой. Следующим утром у себя в переулке, его дворах и на крышах домов я нашёл свыше сотни стреляных пуль. Хорошо, что эти пули никого не задели, а ведь в других местах были и раненые ими. Такого салюта больше не повторяли, так как это было опасно.

Но самый грандиознейший салют был 9 мая 1945 года — 30 залпов из тысячи орудий. В небе по кругу летали самолёты, выстреливая тысячи ракет, образовывавших верхний светящийся пояс. Он соединялся с нижним сотней прожекторных нитей, освещавших высоко поднятый вверх портрет Сталина, герб и государственный флаг победившей страны. Тот день был Днём всеобщего торжества и ликования, который не забудется никогда.