РАССЕКРЕЧЕНО…

Дата: 
24 ноября 2016
Журнал №: 
Рубрика: 
Пассажирский авиалайнер Ил-62М, борт СССР-86470

Кто-то однажды заметил: «Пока существует граница, будут существовать секреты, а, следовательно, и те, кому государство доверило иx соxранность». На протяжении 220 лет с этой задачей успешно справляется учреждённая 17 декабря 1796 года российским императором Павлом I фельдъегерская служба – одна из самыx закрытыx служб России.

Текст: Александр Бураков
Фото из архива Государственной фельдъегерской службы Российской Федерации

Капитан внутренней службы Иван Алексеевич Лапотков

Тридцать четыре года назад при посадке в международном аэропорту Люксембурга Финдель разбился пассажирский самолёт Ил-62М, выполнявший рейс Москва – Люксембург – Шэннон – Гавана – Манагуа – Лима. Это было второе авиационное происшествие в аэропорту Финдель за год. Десятью днями ранее здесь потерпел катастрофу турбовинтовой Beech 200. Однако мы расскажем о втором происшествии, не только потому что разбился советский авиалайнер, но и потому что во время рядового собственно рейса в самолёте, летевшем в Гавану на Кубу, перевозили корреспонденцию в сопровождении фельдъегерей.

Многие годы эта трагедия оставалась достоянием архивных фондов одной из самых закрытых спецслужб России и личной тайной тех, кто сумел не только уцелеть и выжить в авиакатастрофе, но и до конца выполнить свой служебный долг.

За это время ушёл из жизни один из участников тех событий, капитан внутренней службы Иван Алексеевич Лапотков. Наверно, такое не проходит бесследно даже через много лет. Его напарник, выполнявший вместе с Лапотковым то служебное задание, старший лейтенант внутренней службы Александр Иванович Ватага сумел поминутно восстановить хронологию тех событий.

Для туристов, отправляющихся в путешествие по Европе, в путеводителях о нём сказано: «Люксембург – столица небольшого одноимённого государства, одна из жемчужин Западной Европы» и т.д. В отличие от остальных шестидесяти четырёx пассажиров, летевших тем рейсом SU343, офицерам фельдсвязи Ивану Лапоткову и Александру Ватаге было не до туристических красот европейских городов, мелькавших в иллюминаторах авиалайнера. Любая зарубежная командировка для них – это ответственная и нелёгкая, сопряжённая с большим риском для жизни, работа.

Капитан внутренней службы Александр Иванович Ватага

На пути в Гавану эта «жемчужина» для наших героев оказалась городом, в котором борт «Аэрофлота» 86470 совершал первую промежуточную посадку. От Москвы до международного аэропорта Люксембург-Финдель чуть менее трёх часов лёту. В комфортном салоне и при неусыпном внимании обаятельных стюардесс это время пролетело, как одно мгновение. Пилоты запросили для посадки метеосводку, на что люксембургский диспетчер дал оптимистический прогноз, все показатели которого говорили за то, что посадка авиалайнера должна была проходить в штатном режиме. Фактическая погода: ясно, видимость 10 километров, ветер 120° 3 м/с, давление 728 мм ртутного столба, температура +16°С, взлётно-посадочная полоса (ВПП) сухая.

Сотрудники фельдъегерской службы Иван Лапотков и Александр Ватага ничем не отличались от общей массы пассажиров. Так и должно было быть: слиться с общим людским потоком, не выдавать себя ни поведением, ни внешним видом – этот багаж неписанных законов вместе с корреспонденцией они брали с собой каждый раз, отправляясь в далёкое «путешествие».

Из воспоминаний А. И. Ватаги: «На международных маршрутах наши пути-дороги порой пересекались с дипкурьерами из МИДа. Так получилось, что на том злополучном рейсе их не было. Именно это обстоятельство в дальнейшем сыграет свою роль – положительную или отрицательную, не знаю. Но то, что меня и Лапоткова приняли за дипкурьеров, было документально засвидетельствовано в отчёте о расследовании авиационного происшествия, а в дальнейшем этот факт попадёт в одну из местных газет, освещавшей люксембургскую трагедию. Аэропорт Финдель был промежуточным аэропортом в нашем маршруте. Насколько нам было известно, здесь некоторые пассажиры должны были выходить».

«Посадка – сложный и ответственный манёвр, завершающий полёт. Ему предшествуют снижение с эшелона, выход на посадочный курс к аэродрому и заход на посадку», – наверно, так могли бы охарактеризовать авиационные специалисты весь процесс посадки воздушного судна. Далее они пунктуально раскрыли бы нам технические стороны этого весьма сложного манёвра. Разумеется, герои нашего повествования не владели всеми этими тонкостями авиационной науки. Они, впрочем, как и остальные участники полёта, готовились к встрече с бетонкой люксембургского аэропорта. Внешне это всегда захватывающее зрелище. До катастрофы оставались считанные секунды…

Мы же обратимся к материалам расследования авиационного происшествия, произошедшего 29 сентября 1982 года в между народном аэропорту Люксембург-Финдель: «Экипаж выполнял рейс №343 Москва – Люксембург – Шэннон – Гавана – Манагуа – Лима. На борту шестьдесят шесть пассажиров, одиннадцать членов экипажа, 2605 кг почты, груза и багажа. Загрузка и центровка самолёта не выходила за установленные пределы.

Заход на посадку по приводным радиомаякам на ВПП 06 прошёл без отклонений от установленных параметров полёта. На высоте около пяти метров, на выравнивании, на скорости 278 км/ч (150 узлов), режим работы двигателей был установлен на 40 процентов номинала, и начат выпуск створок реверсивных устройств двигателей №1 и 4». Но тут что то пошло не так. Пассажирам было невдомёк, что серьёзная неисправность вмешалась в заключительный этап посадки авиалайнера. Ещё в воздухе на высоте пяти метров по причине отказа реверсивного устройства двигателя №1 возник ла асимметричность тяги, из-за чего самолёт стал уклоняться вправо. Система автоматического отключения двигателя №1 не сработала. И, как следствие, через пять секунд после возникшей неисправности борт 86470 произвёл посадку на скорости 265 км/ч. Далее ситуация стала выходить из-под контроля экипажа.

Предпринятые им меры к спасению воздушного судна ни к чему не привели. На пробеге самолёт, продолжая уклоняться вправо от оси взлётно-посадочной полосы, сошёл с неё на удалении 1,3 тысячи метров от входного торца. Экипажу так и не удалось удержать многотонную машину на взлётно-посадочной полосе. Продолжив движение по грунту, она ударилась правой плоскостью о водонапорную башню, затем последовал второй удар о препятствие. Этим препятствием на пути неуправляемого авиалайнера явилась взявшаяся невесть откуда довольно прочная постройка.

Из воспоминаний А.И. Ватаги: «Технические стороны и причины авиакатастрофы мне неизвестны, но то, что самолёт при посадке сошёл с посадочной полосы, этого не могли не почувствовать все шестьдесят шесть пассажиров того рейса, разумеется, включая и нас. Через иллюминаторы мы видели, как самолёт на приличной скорости снесло с бетонки, потом удар о что-то твёрдое, который мы все реально ощутили в салоне и не только ощутили…» Лапоткова вырвало из кресла и унесло к пилотской кабине. От сильного удара он потерял сознание. Ивану Алексеевичу повезло, ведь «приземлился» он как раз у выхода, у передней двери, через которую его первого и вытолкнули наружу. События разворачивались так стремительно, что многие из пассажиров не успели даже испугаться. После первого удара самолёт заметно накренило на правую сторону: не исключено, что была повреждена правая стойка шасси. Это было заметно по занавескам и по положению сидевших в креслах пассажиров. После удара о водонапорную башню раздался металлический скрежет, к нему добавилась сильная вибрация корпуса самолёта. Потом кто-то из пассажиров, отойдя от шока, признался: «Нас трясло так, что казалось, вот-вот самолёт развалится на части. Мы видели, как самолёт на достаточно большой скорости двигался вне посадочной полосы, а вот куда он двигался, разумеется, об этом никто из нас не знал. Все мы находились в замкнутом пространстве и неслись в неизвестность». Движение по грунту несколько погасило скорость, но не остановило авиалайнер. Пробив сетчатый забор внешнего ограждения аэропорта, самолёт выкатился в лесной массив.

Из воспоминаний А.И. Ватаги: «Конечно что-то я не запомнил, так как лежал на полу без сознания. И меня в прямом смысле слова топтали пассажиры. И это не мудрено: удар был настолько сильным, что кресла сдвигались вперёд по принципу домино, а я головой сильно ударился, потом уже очнулся на полу. Я даже не знаю, как там оказался. Мимо меня пробегали пассажиры, спотыкались, падали, вскакивали и вновь бежали к выходу. Кто-то из них, я помню, споткнулся об меня. Наверно, этот удар и заставил меня очнуться». Как следует из материалов расследования, полная остановка неуправляемого воздушного судна произошла на территории природного заповедника «Биерлергрунн», граница которого проходила в двухстах метрах от ВПП 06 – той самой, на которую оно должно было приземлиться. «Нас несло в сторону оврага. Когда мы въехали в овраг, самолёт остановился, но таким образом, что дверь, которая была рядом с пилотской кабиной оказалась в непосредственной близости от земли. Это обстоятельство спасло многим жизнь», – вспоминает А.И. Ватага.

Прежде чем покинуть самолёт, Александр Ватага предпринял попытку эвакуировать спецмешки с корреспонденцией. С большим трудом он протиснулся сквозь стену пассажиров, столпившихся у аварийных выходов, и груды покорёженных кресел в хвостовое отделение, где в специальном отсеке находился ценный груз. От сильного удара мешки не только сдвинулись с места, от перекоса и деформации конструкции их буквально спрессовало. В сложившейся ситуации Александр понимал, что только ему придётся принимать окончательное решение относительно эвакуации из самолёта корреспонденции. О судьбе напарника Ивана Лапоткова на тот момент ничего не было известно. Поскольку каждый спецмешок весил чуть более двадцати килограммов, без посторонней помощи и спецсредств спрессованные мешки вряд ли можно было сдвинуть с места. А уж эвакуировать их в условиях угрозы взрыва у раненного фельдъегеря не было никаких шансов: отсчёт шёл на секунды.

Ватага всё же попытался сдвинуть с места мешок, но эта попытка вызвала сильную боль в предплечье, заныло повреждённое бедро. Александр всем телом почувствовал, как пол уходит из под его ног. В голове вертелась мысль: «Только бы не потерять сознание». Болевой шок, полученный от сильного удара о кресла, прошёл, а это означало лишь одно – необходимо было срочно покинуть самолёт, в противном случае – гибель. Александру Ватаге хватило нескольких секунд, чтобы добраться до выхода. За спиной летящего в темноту фельдъегеря раздался мощный взрыв…

«При посадке, если это можно назвать посадкой, самолёт топливо не сливал», – вспоминает Александр Ватага. – «Да и зачем это нужно было делать, ведь посадка была не аварийная, а штатная. Ведь никто ни на земле, ни в воздухе тогда и представить себе не мог, что всё случится именно так, как случилось. Из повреждённой от удара плоскости выливалось топливо. Оно было везде – впереди самолёта, сбоку, под ногами. Им была пропитана наша одежда. Я помню этот едкий запах керосина. Больше всего я боялся, что любая искра превратит нас в факел».

Фото из газеты «Ле Репюбликен Лоррен» от 30 сентября 1982 года
Фото из газеты «Ле Репюбликен Лоррен» от 30 сентября 1982 года
Фото из газеты «Ле Репюбликен Лоррен» от 30 сентября 1982 года

Как потом выяснится, очаг возгорания находился с правой стороны самолёта, в том самом месте, где была повреждена плоскость. Последовавший за этим взрыв произошёл в то время, когда основная часть пассажиров уже покинула самолёт.  Надо отдать должное экипажу, который, рискуя своими жизнями, спасал пассажиров. Всё делалось быстро, членам экипажа в тот момент было не до объяснений и рассуждений, просто они выполняли свою работу. В числе первых сошедших на землю был Иван Лапотков. Когда открыли дверь, расположенную рядом с пилотской кабиной, первым, кого спустили на землю, был наш фельдъегерь, который самостоятельно, без посторонней помощи, не мог покинуть самолёт: он, так же как и Александр Ватага, получил сильные ушибы. Через эту дверь легче всего было сходить на землю, так как она упиралась в склон оврага, в отличие от аварийных люков, с которых надо было чуть ли не прыгать на крылья. Кто-то, отчаявшись, прыгал прямо в темноту, в заболоченный овраг, на дне которого протекал небольшой ручей, кого-то спускали с помощью рук и каких-то приспособлений. А под ногами был всё тот же керосин, от которого нигде не было спасения.

«От взрыва и сильного пожара пострадали пассажиры, которые покидали самолёт через аварийный выход. Погибли в основном те, кто прыгал на оторванную плоскость, которая уже горела. Ведь керосин не только сильно горючий, но и к тому же ещё и скользкий. Попав в керосин, у тебя ведь не только ботинки, волосы и руки, но и вся одежда в авиационном топливе. Вот вы понимаете, что с человеком будет, если на него попадёт хоть малейшая искра огня. Я не помню, сколько там сгорело людей», – вспоминает А.И. Ватага.

Таким образом, несмотря на то, что экипаж делал всё от него зависящее, жертв избежать не удалось. Фамилии погибшиx озвучили на пресс-конференции в аэропорту Финдель около двуx часов ночи. Речь шефа люксембургской жандармерии полковника Вагнера была опубликована в тот же день, 30 сентября 1982 года, в газете «Ле Репюбликен Лоррен». Вот некоторые выдержки из неё: «Ильюшин-62 советской авиационной компании, направлявшийся из Москвы в Лиму, должен был сделать остановку в Люксембурге и вылететь в 21 час 25 минут. Пятнадцать пассажиров должны были сойти в Люксембурге, другие должны были лететь в Перу, через Кубу… На борту авиалайнера, находились семь люксембуржцев, и лишь двое из них остались в живых – госпожа Блянш Вайшендирг и господин Шейер. Вчера над всей территорией Люксембурга была великолепная погода. В 20 часов 24 минуты борт 86470 заходил на посадку на полосу 06. Чтобы осуществить приземление, необходимо было облететь дома жилого квартала.

Подлетев к полосе, пилот плавно сажает самолёт. У самолёта большая скорость, и, когда пилот намеревается приступить к торможению, происходит нечто непонятное. Воздушное судно резко берёт вправо, покидает полосу и врезается в водонапорную башню, затем в одно из зданий, свалившись затем в овраг «Биерлергрунн». Через некоторое время самолёт загорается, и взрывы разрушают часть фюзеляжа…»

В список погибших включили и пропавших без вести – тех пассажиров, которые, спасаясь от взрыва, углубились в лесной массив, заплутали и назад не вернулись. Последующие их поиски ни к чему не привели: густые лесные заросли, заболоченная местность и тёмное время суток лишь усложняли работы по их розыску. Напомним, авиакатастрофа произошла в 20 часов 25 минут по местному времени. Как следует из последующего официального доклада полковника Вагнера, тридцать спасшихся пассажиров, которые изначально числились пропавшими без вести, обнаружили на одной из ближайших ферм, расположенной в пятистах метрах от места крушения самолёта. Все они сумели покинуть авиалайнер ещё до возникновения пожара. Тем временем Александру Ватаге удалось разыскать своего напарника. Отойдя на безопасное от самолёта расстояние, фельдъегеря решили не оставлять места происшествия и дождаться представителей Аэрофлота и советской дипмиссии. Почти сразу после авиакатастрофы по всей стране был объявлен план ОРСЕК, согласно которому к месту трагедии были направлены аэродромные пожарные расчёты, кареты скорой помощи и самые различные службы спасения. Когда они прибыли на место происшествия, из-за густыx зарослей и заболоченной местности, которые крайне затрудняли работу, потребовалось более трёx часов, чтобы эвакуировать погибшиx и раненых. Кроме того, спасатели предположили, что на момент взрыва в передней части самолёта могли оставаться живые, но эти прогнозы не подтвердились: большинство погибших и обожжённых наxодились в хвостовой части и на центроплане, в районе аварийных выходов.

Чтобы обеспечить к месту авиакатастрофы беспрепятственный проезд спецтранспорта, все дороги, ведущие в аэропорт, контролировались полицией и жандармерией. В течение двух часов небо над аэропортом освещалось огромным пламенем, поднимавшимся иногда на десятки метров от земли. Пожарным расчётам пришлось приложить немало усилий, чтобы справиться с огнём. Овраг и примыкающая к нему местность наполнились запахом остывающего металла, перемешанного с ночной болотной сыростью. Небо над оврагом окутала пелена смога, от которого картина произошедшего представлялась ещё ужаснее и трагичнее. Люди, словно призраки, появлялись из молочной пелены и ныряли туда же. Оглушительный вой сирен и бесчисленное множество прожекторов рассекали ночное небо над «Биерлергрунном». Не осталась безучастной к люксембургской трагедии соседняя Франция, в частности, из Тионвиля и Меца прибыли медики и пожарные, которые сразу же подключились к работе. На авиационной базе в Меце-Фрескати была подготовлена посадочная полоса с тем, чтобы принимать вертолёты из Люксембурга.

Посол СССР в Великом Герцогстве Люксембург Камо Бабиевич Удумян (второй справа)

В 23 часа 25 минут в Мец-Фрескати приземлился вертолёт из которого выгрузили сильно обожжённого человека и в сопровождении врача, вводившего ему кровяную плазму, доставили в ожоговый центр Бон-Секур города Меца. «Медиков прислали из Бельгии, ФРГ, Франции», – вспоминает Александр Ватага. Уж слишком их много было на такую малую территорию, на которой всё это происходило. Они xорошо знали своё дело, ни с кем особо не нянчились: подходили, хватали за руки и в карету, а некоторых в вертолёты сажали, кого-то на носилках уносили». Были там и местные врачи из люксембургских клиник. Четыре вертолёта, прибывшие из соседних стран, осуществляли челночные перевозки между крупными больничными, в том числе и ожоговыми, центрами. Речь идёт о городах Льеже, Шарлеруа и Меце.

Фельдъегеря также обратили внимание на весьма необычный военный вертолёт, как потом выяснилось, американский, прибывший с одной из баз ВВС НАТО и базирующийся во Франции, и так называемыx военныx медиков, которыx он доставил к месту авиакатастрофы. Вертолёт приземлился как-то обособленно, ни как все. Американские медики были без носилоки игнорировали тех пострадавших, которым требовалась медицинская помощь.

Как потом выяснилось, непрошенные гости прибыли на место крушения советского лайнера с особой миссией. Наши фельдъегеря проявили солдатскую смекалку: чтобы обезопасить себя от контакта с непрошенными гостями, они решили примкнуть к сидевшему на пригорке советскому экипажу. Им (фельдъегерям) оставалось только надеяться, что иx не посмеют поxитить под предлогом оказания медицинской помощи. «Мы с Лапотковым этих парней сразу вычислили по униформе и странному поведению. Их появление больше сводилось к поиску того, что их в первую очередь интересовало, за чем, собственно, они и прилетели. Мы можем только догадываться, что, а, может быть, и кто их интересовал. А белые повязки с красным крестом на рукаве были для отвода глаз. Мы думали, что «медики» нас не тронут, но они всё-таки нас попытались «тронуть». С нами пытались заговорить, под любым предлогом эвакуировать в ожоговые центры, которые находились на территории ФРГ, Франции, Бельгии, хотя все видели, что у нас никаких ожогов не было. В какой-то момент они попытались подойти к экипажу. Мы были рядом, и всё разворачивалось на наших глазах. Когда к нам обращались на французском языке, я всё понимал. В школе я изучал французский язык. Но когда они меня уже просто достали своей медпомощью, я применил весьма испытанный и проверенный способ.

После объяснений на французском, я перешёл на международный язык, словом, я их послал по-русски. И сразу все всё поняли и отстали от нас», – вспоминает А.И. Ватага. Всё тот же полковник Вагнер в отчёте об итогах спасательных работ не мог не обратить внимание на тот факт, что американские «медики», прибывшие на место крушения советского лайнера, предложили оставшимся в живых членам экипажа и некоторым пассажирам (фельдъегерям. – А. Б.) свои услуги, от которых последние отказались. После серии взрывов и последовавшего пожара надежда на то, что в специальном отсеке могла уцелеть, если не вся, то хотя бы часть корреспонденции, всё же оставалась. Хотя шансы на спасение ценного груза были ничтожно малы: глядя на почерневший остов фюзеляжа, надеяться можно было только на чудо. А для этого необходимо было попасть внутрь сгоревшего самолёта, вокруг которого к тому времени выставили оцепление из жандармов.Фельдъегеря предприняли попытку самостоятельно проникнуть в уничтоженный огнём пассажирский салон, на что получили категорический отказ. Оставалось только одно: дождаться представителей советского дипконсульства и с их помощью произвести осмотр багажного отсека, где размещались спецмешки.

«О том, что борт, на котором мы летели, потерпел катастрофу, в нашем посольстве уже знали. Знали и о том, что мы летели не порожняком, а с особым грузом. Оттого-то у всех нас и было волнение за его целостность и сохранность», – вспоминает А. И. Ватага.

К тому времени на место авиакатастрофы прибыли первые лица Люксембурга: премьер-министр Великого Герцогства, министры транспорта, внутренних дел, следователи, руководство люксембургской полиции, жандармерии, а также директор бюро «Аэрофлота» в Люксембурге и сам посол СССР в Великом Герцогстве Люксембург, Камо Бабиевич Удумян. После непродолжительной беседы с начальником жандармерии, Удумяну удалось получить разрешение на эвакуацию спецгруза. Поднявшись на борт в сопровождении посла и нескольких офицеров жандармерии, фельдъегеря обнаружили остатки своего ценного багажа. Огонь уничтожил лишь часть спецмешков с корреспонденцией, другая её часть, несмотря на незначительные повреждения, была в сохранности. При этом шеф люксембургской жандармерии полковник Вагнер в своём докладе заявил следующее: «У советских дипкурьеров, экипажа, а также посла СССР была и другая задача: найти не тронутыми чемоданы с диппочтой, погружённые в Москве и направлявшиеся в Гавану». Дипкурьерами Вагнер назвал фельдъегерей.

«Однако лица, занимавшиеся расследованием, придерживались иного мнения и категорически запретили послу подняться на борт самолёта. Господина Удумяна заверили, что наряд обеспечения безопасности будет охранять самолёт всю ночь и что нет никакой опасности того, что посторонние лица получат возможность находиться в непосредственной близости от потерпевшего катастрофу самолёта».

В то же время господин Вагнер был хорошо осведомлён о прибытии на место авиакатастрофы американских представителей, у которых был свой интерес к происшествию. Так или иначе, фельдъегеря опередили ночных визитёров со звёздно-полосатыми шевронами на рукавах и первыми оказались в обгоревшем хвостовом отсеке.

Уцелевший от огня спецгруз был помещён в мешки особой прочности, предоставленные Александру Ватаге и Ивану Лапоткову нашим послом. Не забыли и про пепел, в который превратилась другая часть груза: его аккуратно собрали в мешок. Погрузив своё имущество в машины с дипломатическими номерами, фельдъегеря направились в консульство. Посол оказал Александру Ватаге и Ивану Лапоткову тёплый приём и незамедлительно предложил пройти медицинское экспресс-обследование в одной из клиник Люксембурга. «Мы думали, что наши приключения на этом закончились, и что визит в клинику, на чём настаивал Удумян, – это дело пяти минут», – вспоминает Александр Ватага, – «но нет, наши приключения продолжились, теперь уже в стенах незнакомого нам медицинского учреждения».

Переступив порог больницы, фельдъегеря надеялись на то, что полученные ушибы, ссадины и незначительные телесные повреждения – это не причина, по которой их можно было удерживать здесь довольно продолжительное время. Но, вопреки всему, Александра Ватагу и Ивана Лапоткова поместили, как потом выяснилось, в спецблок, по типу Центра медицины катастроф, якобы для лечения и реабилитации. В этом спецотделении пациенты напрочь были изолированы от внешнего мира – ни телефона, ни прочих контактов с окружающими.

В соседних палатах находились раненные и обожжённые пассажиры с разбившегося борта. Один из них от полученных ран позже умер. Фельдъегерям каким-то образом удалось узнать, что администрация клиники сочла необходимым провести ихполное обследование на предмет выявления тяжёлых травм, как особо пострадавших в авиакатастрофе.

«Конечно, изначально мы совершили глупость, дав согласие на обследование. Раны наши были не смертельные, в отличие от тех пассажиров, которые серьёзно пострадали в той авиакатастрофе: получили серьёзные переломы, ушибы, глубокие и обширные ожоги, а кто-то и обгорел серьёзно. Вы представляете, как всё было серьёзно там, но только не с нами. По крайней мере, мы сами так думали. Мы понимали, что так называемые лечение и реабилитация – это длительный процесс, который мог растянуться на неделю или две. Это в наши планы не входило: мы не собирались надолго там задерживаться, и стали думать, как покинуть это учреждение. Удача улыбнулась нам совсем неожиданно, наверно, улыбнулась во второй раз» (из воспоминаний А.И. Ватаги).

Ближе к утру в больнице появился кубинский посол. Он пришёл навестить своих соотечественников с разбившегося борта и забрать тех, кто уже мог без посторонней помощи покинуть стены лечебного учреждения. Это входило в его обязанности: контролировать лечебный процесс, навещать и интересоваться их самочувствием. Фельдъегеря решили воспользоваться представленным случаем и обратиться к нему за помощью. Со слов Александра Ватаги, серьёзной охраны там не было, но, несмотря на это, покинуть без специального разрешение больницу, было практически невозможно: все двери оборудованы специальными замками, да и прыгать в окно нереально. Представившись советскими дипкурьерами, фельдъегеря обратились к кубинскому послу с просьбой оказать им содействие и помощь.

Ватага с Лапотковым понимали всю степень ответственности принимаемого решения: представившись сотрудниками советского МИДа, они тем самым шли на огромный риск, но другого выхода не было, поскольку связь с советским консульством отсутствовала. Кубинский посол согласился, предупредив, что выведет их под видом граждан Кубы, и попросил Лапоткова с Ватагой не отвечать ни на какие вопросы, если таковые им будут задавать. Вновь пришлось прибегнуть к знаниям французского языка и в очередной раз признаться в любви к кубинскому лидеру – Фиделю Кастро.

Завтракали наши герои уже в советском дипконсульстве в компании всё того же доброжелательного Удумяна. Уцелевшая в огне корреспонденция по дипломатическим каналам была направлена по назначению, а наших фельдъегерей ждало возвращение на Родину и новые командировки.

Автор статьи выражает благодарность Вадиму Казакову за консультацию при подготовке статьи.