ЮРИЙ КУБЛАНОВСКИЙ. ЛИРИК И ГРАЖДАНИН

Дата: 
14 декабря 2016
Журнал №: 
Юрий Михайлович Кублановский

Поэтическая когорта шестидесятников наполнила литературный мир бесконечной вереницей фамилий: Евтушенко, Рождественский, Вознесенский, Ахмадулина, Окуджава… О тех же, кто пришёл после хрущёвской «оттепели», сегодня, как правило, вспоминают точечно, выхватывая из истории отдельные имена и отдельные биографии.
Имя Юрия Михайловича Кублановского впервые зазвучало в 65-м, когда он вместе с другими молодыми поэтами создал СМОГ – первое независимое объединение творческой молодёжи, которое отказалось подчиняться советской цензуре и пропаганде и стояло у истоков российского самиздата.
СМОГ, работа на Соловках, участие в неподцензурном альманахе «Метрополь», восьмилетняя эмиграция, дружба с Солженицыным и возвращение в криминальные 90-е – Кублановский успел пожить в разных исторических и географических пространствах. Иосиф Бродский в послесловии к его сборнику написал: «Это поэт, способный говорить о государственной истории как лирик и о личном смятении тоном гражданина». Сегодня интервью с лириком и гражданином Юрием Кублановским – на страницах «МР».

Текст: Ирина Доронина
Фото: Павел Крючков

– Юрий Михайлович, как так получилось, что студенты-первокурсники в семнадцать-восемнадцать лет собрались и реализовали такую смелую мысль – создать открытое общество поэтов-вольнодумцев? Как появился СМОГ?

– Это был первый курс МГУ. Мне действительно тогда было семнаднадцать лет. Я только что приехал из Рыбинска и поступил на искусствоведческое отделение. В одной группе со мной учился молодой поэт Володя Алейников, который уже знал довольно знаменитого тогда в определённых кругах Москвы молдого Леонида Губанова. Они оба были старше меня всего лишь на год, но в ту пору год шёл за два. Они были и ярче и талантливее. Я же был ещё в неком полупровинциальном, «эмбриональном» состоянии…

Мысль создать СМОГ (это аббревиатура от «Смелость, Мысль, Образ, Глубина») родилась у нас совершенно спонтанно. Просто почувствовали, что пришли новые  времена: тогда только-только сняли Хрущёва… Мы не понимали, что впереди десятилетия застоя, думали, что грядёт что-то действительно новое. И та плеяда поэтов, которая была до нас, так называемые шестидесятники, казалось, отступила вместе с уходом «оттепели», связанной с разоблачением сталинских преступлений. Мы решили, что надо, так сказать, копать глубже. Незачем уже сотрудничать с властью и государством, пора строить свободную независимую поэзию. Перекинуть мостик, как нам казалось, через советскую конъюнктуру, через советское болото, в поэзию Серебряного века и вообще в свободную русскую поэзию докоммунистического периода. И так вот зародилась идея СМОГа. Печатать нас тогда, конечно, никто не собирался, да мы к этому, в общем-то, и не стремились.

Но нашлись в Москве энтузиасты, которые были старше нас: директора библиотек или какие-то дамы, которые держали частные салоны (тогда это всё уже появилось), они стали приглашать нас читать свои стихи. И это чтение было настоящим действом. Алейников, Губанов… И я за ними тянулся. Мы читали при свечах… Это была своего рода декламация, которая производила на окружающих весьма сильное впечатление.

– Я знаю, что примерно в это же время СМОГ задекларировал свой знаменитый манифест «новых губ»…

– Да. Был манифест, и был он достаточно радикальным. По отношению к комсомолу, к ЧК и так далее. Но я уже тогда не одобрял никаких ниспровержений предшественников. Вообще считал, что надо нам сосредоточиться на поэзии, потому что было и такое крыло в СМОГе, которое тянуло нас к политической деятельности. И хотя я тогда был уже достаточно антисоветски настроен, я понимал, что мы недостаточно накачали свою, так сказать, лирическую мышцу, чтобы выступать против советской власти с открытым забралом. Гений свой воспитывать в тиши надо было.

СМОГ. Юрий Кублановский, Владимир Алейников, Леонид Губанов, Аркадий Пахомов. 1965 г.

Сейчас, когда я читаю большие воспоминания Алейникова или других смогистов, чувствую, что для них, очевидно, СМОГ значил больше, чем для меня. Для меня это был только самый начальный период поэтической жизни и своеобразная школа нонконформизма. А настоящая моя поэзия началась лишь на семь, а то и на десять лет позже.

– А когда Вы поняли, что СМОГ себя изжил?

– В конце 60-х. После 1967 года, когда СМОГ уже активно потянуло в политику. За это, кстати, нам пришлось расплатиться. Я, например, оказался на вечернем отделении: чудом просто не выгнали меня из университета.

– Да что Вы!

– Конечно! Не могло же КГБ, долго ничего не делая, наблюдать общественное существование какого-то независимого сообщества, очевидно, невиданного с 1917 года. Мы действительно никак официально себя не позиционировали. Так что чем больше вокруг нас было шума, тем, естественно, больше вглядывалось в нас КГБ. Да к тому же мне уже стали претить эти публичность, суетная богемная жизнь, бесконечные встречи, выпивки… Для того чтобы понять, что сделано, куда идти дальше и кем быть, надо было собраться, сосредоточиться.

Я довольно рано понял, что поэт – это не просто пташка Божья, которая бездумно поёт на ветке. Поэту необходимо мирочувствование, мировоззрение: без этого просто не состоится настоящий творческий лирический мир! А чтобы всё это обрести, надо было очень много читать, и одной только студенческой искусствоведческой программы, разумеется, для этого не хватало. Надо было осознать, кто ты, в какой стране живёшь, из чего выросла советская власть и почему произошла Октябрьская революция. И эта мировоззренческая работа требовала долгих сосредоточенных занятий.

– А сколько Вам было лет тогда?

– Двадцать один – двадцать два, от силы двадцать три года.

– Сегодня в двадцать один год человек едва ли о чём-то подобном думает…

– В то время гораздо раньше созревали: жизнь заставляла. Не было времени на юное баловство.

Дополнительный материал: 
Соловки. Остров Анзер. 1972 г.

– А Вы тогда ещё не задумывались об эмиграции?

– Я никогда не хотел уезжать. Во-первых, на рубеже 60–70-х годов так вопрос ещё не стоял. Появились только первыепервые борцы за отъезды по еврейской линии. Это были наши доморощенные убеждённые сионисты. Какого-то культурного эмигрантского исхода ещё не было. Он появился лет через десять – двенадцать. Это раз. А во-вторых, помимо моей антикоммунистической составляющей, очень рано возникла и патриотическая. Я всегда считал себя русским человеком. Считал, что русский поэт может состояться только на родной национальной почве. В эту пору стало распространяться в самиздате публицистическое слово Александра Исаевича Солженицына, которое имело на общество не меньшее влияние, чем его самиздатовские романы «Раковый корпус» и «В круге первом».Солженицын учил меня в ту пору, я бы так выразился, антикоммунистическому патриотизму, который на всю жизнь стал закваской моего мировоззрения. Естественно, что эмиграция не могла входить в эту идеологическую «программу».

– Но Солженицын-то уехал…

– Солженицына выслали. Его взяли, арестовали, ночь в Лефортове, а утром – на самолёт. Чуть ли не в наручниках…Солженицын проделал огромную мировоззренческую эволюцию. К сожалению, как это ни парадоксально, и его творчество и его публицистика, после того как он вернулся в Россию в 1994 году, намного менее известны, чем его труды советских времён. Этот период и до сих пор недостаточно раскрыт. Когда он приехал, его освистали, затоптали: он пришёлся не ко двору криминальной революции, которая в ту пору гуляла по нашим весям. И это был, очевидно, самый трагический этап его жизни. В середине 90-х Солженицын выпустил обширное публицистическое эссе «Россия в обвале». Но книгу эту тогда замяли обслуживающие олигархию либералы.

– А как Вы сами оказались на Западе? У Вас же тоже непростая история была…

– История непростая, да. Как сказано в одном из моих стихов, «жизнь меня хорошо потрясла». Где-то году в 77-м, когда у меня набралось уже весьма много стихотворений, я понял, что невозможно больше работать только в самиздате и писать в стол, что необходимо типографское отчуждение поэтического продукта. Я собрал лучшие, на мой взгляд, свои стихи, достаточно большую сплотку такую, и, пользуясь связями в диссидентских кругах, переправил их Бродскому. Позже Бродский выпустил в Америке мой сборник: сам его составил и написал краткое послесловие. И это стало детонатором моего отъезда. В КГБ передо мной поставили дилемму: или отъезд, или лагерь – за публикацию в антисоветских изданиях и журналах русского зарубежья. Так 2 октября 1982 года я оказался в Вене.

Оттуда – в Париж, через два года в Мюнхен… А спустя восемь лет, в 90-м, я стал первым из политических эмигрантов, который вернулся в Россию и десять лет вообще на Запад не выезжал. Я поспешил вернуться, когда меня стали здесь печатать. И никогда не жалел об этом. Это был третий и, может быть, самый для меня внутренне значимый экзистенциальный период. Первый – советский: от СМОГа и до отъезда. Второй – восемь лет на чужбине. А третий – это вот… период криминальной революции и того, что мы видим в России теперь.

– Расскажите подробнее о Ваших взаимоотношениях с Солженицыным.

– С Солженицыным у меня сложились отношения, когда я уже приехал на Запад.

– Вы тогда в Вене были или в Париже?

– В Вене.

С Иосифом Бродским. Нью-Йорк. 1986 г.
Сборник Ю.М. Кублановского «Избранное», составленный Иосифом Бродским. 1981 г.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

– Я знаю, что Вы писали ему. О чём?

– Во-первых, я его поблагодарил за то, что он сделал для меня в моей жизни (я имею в виду духовное моё мировоззренческое состояние). Во-вторых, спрашивал, читал ли он мои стихи, как к ним относится. Оказывается, он отлично знал тот сборник, который выпустил Иосиф Бродский. Написал, что читал его даже дважды и разобрал эти стихи. Очень трогательно было: я получил в Вене его письмо из американского Вермонта, где он жил в это время. На листочках в клеточку, карандашом на нескольких страницах шёл разбор моих стихотворений. Я был очень тронут. Спустя два года я побывал у него в гостях в Вермонте.

– И этот визит, наверное, тоже можно назвать ещё одним этапом Вашей жизни…

– Ну конечно. Солженицын, во-первых, сразу предсказал мне моё возвращение. В первом письме он мне написал: «Через восемь лет Вы вернётесь в Россию». Это казалось невероятным. Все эмигранты посмеивались, мол, мы тут уже по тридцать лет сидим: первая и вторая эмигрантские волны прошли, о чём тут говорить? Но он предугадал год в год. В 1982 году я получил от него письмо и ровно через восемь лет вернулся на родину.

– Ну и как Вы, когда вернулись, оценили здешнюю обстановку?

– Ещё живя на Западе, я старался читать перестроечные журналы и газеты. В Мюнхене по утрам садился на велосипед и ехал на вокзал, чтобы поскорее купить «Огонёк» или «Литературку». В отличие от нынешних времён, тогда пресса российская продавалась в киосках, например, в германских. Теперь-то это всё абсолютно отрезано, и западный обыватель живёт исключительно тем, чем его кормят конъюнктурщики-журналисты. Но, конечно, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Когда я приехал сюда, я приехал со своим, так сказать, весьма уникальным опытом жизни на Западе и не хотел, чтобы после того, что испытала Россия в XX веке, она становилась прямо на рельсы западного потребительского общества. Не для того были нами принесены в XX веке такие жертвы, чтобы наступать на те же грабли, на которые, как мне казалось, наступал уже тогда Запад. Не хочу преувеличивать, но те страшные кризисные проблемы, которые сейчас стоят перед Западной Европой, я уже тогда предвидел.

Ну а тут общество делилось на два полюса: сталинистское и либерально-прозападное. Здравому консерватизму тогда вовсе не находилось места, я оказался практически в одиночестве. Для меня 90-е годы, годы криминальной революции, самые в моральном отношении тяжёлые, что называется, «пришёл к своим, и свои его не узнали». Наши передачи с Солженицыным по телевизору закрыли. Кажется, только тогда я узнал, что же такое общественное одиночество.

– А что это были за передачи?

– Александр Исаевич, когда приехал, хотел делать серию передач-разговоров со своими соотечественниками о происходящих событиях.

Юрий Кублановский с женой Натальей Поленовой. Прованс. 2007 г.

– Политических?

– И социальных. И просто о жизни. Но Первый канал тогда принадлежал Березовскому. И буквально через несколько этих передач он, даже не оповестив Солженицына, самым хамским образом запретил её. Две программы мы всего успели с ним сделать. И вот я узнал тогда, что такое блокада, которую может объявить тебе либеральный участок, как называл либеральное крыло нашего общества ещё, кажется, Аполлон Григорьев. Так я и не смог донести в ту пору до соотечественников свой личный опыт жизни на Западе и свои мысли о будущем Отечества. И по сию пору я живу с чувством, что мог бы для своих современников сделать больше, чем мне это удалось.

– Вы видели Европу изнутри. Знаете, где там злокачественные опухоли и куда целятся метастазы. Что бы Вы сказали современному российскому либеральному участку?

– Понимаете, либерализм – это фанатичная вера, которая не присматривается к жизни и не осмысляет реальности. Как замечательно точно заметил Солженицын о Гайдаре: «Его прочат чуть ли не в гении, а он даже жизни не знает». Уже тогда я видел, что вся европейская культура, в её многоцветности и разнообразии, стирается губкой некоего гуманистического имморального интернационализма. Уходит из общества всё, что связано с культурной, духовно-аристократичной деятельностью. Всё заменяется безобразием и максимальной деформацией формы. И потом я видел, что Запад совершенно не понимает тех вызовов, которые стоят в наши дни перед цивилизацией. Нельзя постоянно, до бесконечности наращивать потребление. Это вредно, во-первых, для личности человека: постоянная стимуляция потребления выхолащивает культуру.

А главное – даже природа, матушка-Земля просто не выдержит такой бешеной эксплуатации. Да, западная цивилизация нацелена только на потребление. Она не в состоянии жить в статускво: достичь необходимого человеку уровня и сосредоточиться на его поддержке. К сожалению, это как род наркомании, – постоянно наращивать производство и богатеть. Я тогда уже считал это губительным. Ну и, конечно, очень скоро понял, что западная политика открытых дверей, накат третьего мира на Европу добром не кончится. Правда, я думал, что этот массовый исход с Ближнего Востока начнётся в 30–40-е годы нашего века. Мне и в голову не могло прийти, что Запад окажется настолько безмозглым, что расшатает и сбросит те авторитарные режимы (в Ливии, Ираке и других ближневосточных странах), которые являлись цементирующими для этих регионов. И теперь этот губительный для национальных культур исход уже не остановить.

– Но европейские страны считают, что желание наращивать материальную мощь и ресурсы – это условие прогресса. Нам же теперь упорно навязывают представление, что мы движемся в разновидность брежневского застоя и чуть ли не скатываемся к сталинской диктатуре…

– У европейцев весьма примитивные представления о современной России. Я недавно вернулся с Запада, и мне прямо там говорили: у вас новый 1937 год, помноженный на средневековый клерикализм. И причём это им внушают те, кто отсюда ездит, как челноки, взад-вперёд. Ходорковский открыл в Лондоне свой клуб (кажется, «Открытая Россия» называется), где еженедельно наши здешние «гастролёры» за хорошие гонорары пугают западный мир страшилками о современной России. Просто врут. А может быть, уже и сами себя убедили, что это так. Я же считаю, что так хорошо, даже после всех санкций и бед, русский народ не жил, начиная с 1917 года. Это не значит, разумеется, что всё в порядке, но просто наш народ не избалован. В 1917 году произошёл обвал государства. Любая революция – это обвал, массовое беснование. И вот сейчас мы стали всё-таки потихоньку из этого выкарабкиваться. Хотя тот же Александр Исаевич сказал, что мы падали в коммунизмсемьдесят лет, а выходить из него будем сто. Пока ещё мы выходим только двадцать пять.

Лауреат Патриаршей литературной премии 2015 года - Юрий Кублановский

Я ясно вижу беды и язвы современного нашего общества, но понимаю их закономерность. И во многом в них виню не коммунистический даже режим, а именно криминальные 90-е. Вот у Фёдора Достоевского один из персонажей в «Бесах» говорит о будущей революции: мы, мол, дадим народу «право на бесчестие», и тогда все к нам перебегут, а власть останется в одиночестве. Так вот как раз в 90-е годы все эти так называемые «чикагские мальчики» и дали народу это право – право на бесчестие. И нынешнее повальное воровство, коррупция и бессовестность многих (слишком многих!) – всё это результат тех процессов, которые зародились тогда, в 90-е,
когда лозунг «Обогащайся!» стал главным принципом, и о совести вообще уже перестали люди говорить и, кажется, даже думать.

– Но ведь тогда этот грабёж поддержали и многие интеллигенты…

– И это особенно удивительно. Вполне приличные люди, критики литературные… Меня это поражает просто. Как они-то не увидели той трагедии, которая происходит? Солженицын, вернувшись в 94-м, после стольких лет отсутствия, сразу всё понял. А это – упёртые слепцы, которые и сегодня, кажется, ничего не понимают. Живут какими-то своими фантомами, представлениями о либеральных ценностях, не видя и не зная реальности.

– А что движет этими людьми? Почему они готовы выйти на Болотную, на митинг?

– Видите ли, разными людьми – разное. Есть просто «полезные идиоты», которые убеждены, что следует бороться за «демократические ценности» любым способом, что Майдан – это хорошо, что нам его не хватает… Я же убеждён, что любая революция – суть беснование, одержимость, за которыми обязательно следует анархия, а потом – либо диктатура, либо полное государственное раздробление.

– Именно это мы наблюдаем сейчас на Украине. Россия пока ещё держится…

– Это типичный сценарий. Но есть среди оппозиционеров и такие, кто просто ловит рыбку в мутной воде в надежде, что завтра их вынесет на гребень политической и экономической жизни. Слепые поводыри слепых руководят всем этим. Так это было, так это и сейчас. Это авантюристы и либеральные конформисты одновременно.

Настоящей оппозиции необходимы вдумчивая ответственность и деликатность. Сто раз отмерь, один раз отрежь, а не руби с плеча и не брызжи слюной, как это делают оппозиционные средства массовой информации. Ведь слушать их и читать, порой, просто невозможно. Сплошь злость и желчь, никак не укрепляющая человека. И в особенности молодёжь.
Послушаешь... И мысленно бежишь в Кремль – сдаваться.