ЮРИЙ СОЛОМИН: «ВСЁ НУЖНО ВОСПИТЫВАТЬ, ВСЕМУ НУЖНО УЧИТЬ. И ПЕРЕДАВАТЬ ЭТО БЕСКОНЕЧНО»

Дата: 
04 июня 2018
Журнал №: 

Художественный руководитель Государственного академического Малого театра, народный артист СССР, полный кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» Юрий Мефодьевич Соломин в откровенном интервью нашему журналу о том, как всё начиналось, родителях, преемственности, вечных ценностях, великой классике, и, конечно, о Малом – неотъемлемом достоянии его души.

Текст: Дмитрий Сурмило
Фото из личного архива Ю.М. Соломина

 

‒ Юрий Мефодьевич, мы встречаемся в знаковый период времени на стыке трёх значимых для Вас лично и нашей культуры дат. 65 лет назад Вы стали студентом Щепкинского училища. 60 лет ‒ как были приняты в труппу Малого театра. 30 лет Вы – его бессменный руководитель. Кто или что повлияло на выбор профессии?
Наверное, семья. Родители были педагогами по музыке и пению. Молодыми поехали в Ленинград, поступили в консерваторию, где проучились полгода. Отец играл на всех струнных инструментах. У мамы было сопрано, очень красивый голос. Но случилась беда, которая ударила по самому трепетному для музыканта слуху, и о занятиях вокалом пришлось забыть. И тогда папа с мамой вернулись домой. Учёбу заканчивали в Чите. Оба нашли себя в занятиях с детьми в Доме пионеров отец руководил хором Забайкальской железной дороги, многие воспитанники дослужились до высоких званий и получили признание. Мама работала там же аккомпаниатором, готовила репертуар выступлений хора. Иногда пела. Но только для домашних. Соседи подходили к раскрытым окнам послушать её голос.

‒ Почему именно актёр, а не музыкант, например? Вы ходили в какой-то кружок?
Была в моём детстве такая история. 1943 год. Чита. От нас до Маньчжурии всего четыреста километров. Город на осадном положении. Стрельбы нет. Японцы вели себя довольно корректно по отношению к Советскому Союзу. Но мы, дети, страх испытывали. Как-то вечером бабушка, приоткрыв дверцу печки, где играли рыжие огоньки, посадила нас троих малолеток рядом с собой – меня, Витальку и нашего двоюродного брата и стала читать чеховскую «Каштанку». Помню, как будто вчера, и даже слышу бабушкину интонацию: «Молодая рыжая собака помесь такса с дворняжкой очень похожая мордой на лисицу, бегала взад и вперёд по тротуару и беспокойно оглядывалась по сторонам. Изредка она останавливалась и, плача, приподнимая то одну озябшую лапу, то другую, старалась дать себе отчёт: как это могло случиться, что она заблудилась?... Если бы она была человеком, то, наверное, подумала бы: «Нет, так жить невозможно! Нужно застрелиться!». Тот вечер… Он остался во мне... Как и любовь к животным, особенно к собакам…

Дополнительный материал: 
«Щепкинцы»

А потом были Дом пионеров, школа, первая учительница…  Наталья Павловна свою душу в нас вкладывала, учила всему и уважению к людям, и порядочности, и как быть артистом тоже учила... В те времена пол в школе покрывали каким-то составом, после чего он скользил, и мы этим, конечно же, пользовались. Было дело, я разбежался, качусь, а навстречу она. Увидела меня и говорит: «Юра, разве так можно? Ты же в школе, деточка...». Думал заплачу, настолько эти простые слова меня задели. С тех пор больше не катался. А ещё усвоил, что можно не ругать, а сказать тихо, но так, что мурашки по коже.

В Доме пионеров я прошёл через все кружки, какие были. И танцевальный, и рисовальный, и даже в постановках кукольного театра поучаствовал. Первая роль барсук в каком-то детском спектакле. А на смотр художественной самодеятельности наш руководитель Тимофеев захотел поставить «Бежин луг» Тургенева. У меня сохранилась премия книга «Иван Грозный» Алексея Толстого с надписью «За участие в спектакле «Бежин луг». Уверен, сегодня нужно серьёзно думать об образовании и воспитании нации. В том числе о душевном воспитании. У нас шикарная классика. У нас уникальнейшая история. География России – огромный пласт, где территория, природа и люди – неразделимое целое. Помню, как я загордился, когда в детстве в учебнике географии прочитал, что Забайкалье превосходит южный берег Крыма по прозрачности воздуха и количеству солнечных лучей. Спустя много-много лет, когда был на гастролях за границей, на вопрос: «А Вы откуда?», ответил: «Из Забайкалья». И вдруг слышу: «А что это такое?». Вот тут мне эта цитата и пригодилась. К сожалению, в Чите не был почти 45 лет. И лишь недавно с театром побывал там на гастролях.

С женой

‒ Заглянем в недалёкое будущее – приближается юбилейный 265 сезон. Идеи, как отметить, уже обсуждаются?
К значимым для театра датам всегда отношение особое. Надеюсь, и впредь не изменим себе. Есть, чем порадовать зрителей. Будет большой праздник. Хотя многое упирается в материальные вещи, но нам не привыкать. А когда всё получается, это большое удовлетворение. Недавно мы завершили реконструкцию Малого. Масштабнейший проект. И по времени, и по вложениям, и по результатам. Я доволен.

‒ Что изменилось? Появились ли у театра новые технические возможности?
Сохранено главное дух театра. Это важно. Из новшеств автоматизированный «кассетный склад» для декораций. Его конструкцией на сцене высотой в три этажа занимались чешские и немецкие специалисты. Такого оборудования нет ни в одном театре, нигде в России нет. Обновили Щепкинское фойе – воспользовались возможностью увеличить его пространство и сейчас обживаем его – очень достойно выглядит музейная экспозиция, выставлены исторические театральные костюмы, будет, что посмотреть. Обычно перед началом спектакля в фойе играет оркестр. Музыкальные композиции, как прелюдия того, что зрителя ждёт на сцене. Лет тридцать назад нам сказали: «А зачем вам оркестр?». «Это история Малого», – ответил я. В архивах мы нашли документ, где император Александр I в 1808 году написал о статусе оркестра, штате, кому и сколько надо платить. Вот такой исторический факт.

На сцене Малого театра

‒ В Вашем кабинете на стенах ‒ портреты руководителей театра, ведущих актёров, педагогов. В искусстве преемственность – один из столпов успеха. Живо ли наставничество?
В этот кабинет я вошёл в 1957 году. Театром тогда руководил Михаил Иванович Царёв, мой учитель. А это вот моя любимая наставница Вера Николаевна Пашенная, давшая путёвку в жизнь. Рядом портрет её учителя Ленского Александра Павловича. Он стоял во главе театра до 1906 года. Я счастливый. Я работал со многими великими. Ильинский, Жаров, Пашенная, Гоголева, Шатрова, Зеркалова, Любезнов добрейшие люди, молодым помогали во всём и тогда, когда надо. Научить этому нельзя, можно только воспитать. И, приняв эстафету, мы помогаем и поддерживаем молодёжь. И те ребята, которые у нас учатся, не сомневаюсь, продолжат традицию. Одна наша выпускница преподаёт в школе, у неё есть театральный коллектив. Когда она с упоением рассказывала об этом, я спросил: «Меня пригласишь?», а она: «А Вы придёте?». «Обязательно приду», ‒ ответил я. Потому что важно зародить в человеке ощущение значимости того, что он делает, востребованности. И он непременно будет делиться знаниями с остальными. Горжусь учениками они могут работать и актёрами, и помощниками режиссёра, и суфлёрами, есть и лекторы театра, и главный администратор, и продюсер… Супруга моя Ольга Николаевна преподаёт уже 45 лет, ведёт курс в Щепкинском училище. Среди её выпускников много заслуженных и народных артистов. Это и есть желаемое. То, для чего день за днём, порой по12-14 часов мы учим, передаём опыт, вкладываем душу.

С Ириной Муравьёвой в спектакле «Чайка». 1996 г.

‒ Хотелось бы ещё сыграть в кино?
‒ Я загорелся, когда предложили роль в фильме по пьесе Чехова. В Министерстве культуры утвердили. Но оказалось, что деньги отдали на другой фильм начинающему режиссёру. Жалко… Люблю Чехова. Думал, сыграю напоследок и замкну круг. Я ведь начинал с Треплева. Это была моя дипломная работа в училище. Потом переиграл всё чеховское, даже три роли в «Чайке» сыграл… Но, видите, не случилось. И не случится. Уже не хочу…

‒ Вы служили министром культуры РСФСР. Тяжела ли ноша чиновника такого уровня?
‒ Тогда премьер-министром был Иван Силаев. Прелестный, душевный человек. Пригласил на беседу. Я ему: «Театр не брошу, меня же только избрали, поймите правильно!». А он уверенно так, мол, страна будет новая, появятся перспективы. На что я упрямо повторял: «А как же театр?». И тут он сдался: «Хорошо, будешь работать и в театре, а выдержишь ли?». Я пообещал. И был приказ, по которому я остался художественным руководителем и одновременно должен был исполнять министерские обязанности. Так что из кресла худрука я не уходил. Иногда Иван Степанович звонил поздно, часов в двенадцать ночи: «Знаю, ты долго не спишь после спектакля…», и мы разговаривали и о театре, и об искусстве. Он всем интересовался, советовался, вникал. Насчёт «ноши чиновника» скажу лишь одно – везде надо работать честно. И сохранять человеческие отношения. Мне кажется, я с этим справлялся.

‒ Какие постановки сегодня в репертуаре театра?
‒ У нас идёт двенадцать пьес Островского, молодёжь приходит. «Свои люди ‒ сочтёмся» двадцать пять лет на сцене. Давно нет режиссёра-постановщика. А интерес к спектаклю не угасает. То же с «Вишнёвым садом», который ставил Игорь Ильинский. Четвёртое поколение актёров играет. Конечно, ими привнесено что-то своё. Но главное, у нас идёт настоящий Островский, настоящий Чехов. Сделали премьеру «Женитьбы» Гоголя. Сижу на репетиции. А мы договорились ничего не наигрывать, всё по Гоголю. И тут по пьесе начинается диалог, когда один герой спрашивает другого: «А за женой там кирпичный дом есть, да?». А тот ему отвечает: «А дом-то деревянный, а второй кирпичный». «Да какой кирпичный он! В один кирпич построен, а дальше мусор ‒ Вы что, не знаете, как строят?». Слушая это, начинаю гомерически хохотать. Эта ли фраза принесла успех или что-то другое, но пятый спектакль ‒ аншлаг.

С братом Виталием

Из современных классиков для меня ориентир Валентин Распутин. Мы с ним подружились лет десять назад. Когда был мой выпуск в Щепкинском училище, Ольга Николаевна делала со студентами дипломный спектакль по Распутину «Последний срок». Пьеса два года шла после того, как мои закончили училище. Валентин Григорьевич приходил, смотрел. Вообще у нас во второй половине первого курса обязательны Вампилов, Шукшин, Распутин. Это авторы, чьё творчество должно передаваться из рук в руки, бережно.

‒ Часто режиссёры пытаются повысить свою популярность либо на скандале, либо на осовременивании классического произведения…
 ‒ Мне кажется, пусть ставят за свои деньги, а за государственные ‒ не стоит. Больно, когда исторические произведения, особенно где есть людская вера, вдруг провокационно подменяется неким кукишем в кармане. Если бы то же самое попробовали сделать, например, в Японии, там бы это просто запретили! Театру Кабуки 400 лет. Все женские роли играют мужчины. Играют без всякого кукиша, профессионально, сохраняя традиции. И это вызывает интерес и уважение! А когда у нас на сцене звучат нецензурные слова, считаю, нужно штрафовать. С таких постановок люди уходят десятками и уводят детей. Ко мне знакомые обращаются: «Как это возможно, Юрий Мефодьевич?». И я с ними согласен. Не ратую за цензуру. Совсем нет. Но ратую за уважение к внутреннему состоянию людей, не желающих следовать навязанным «новомодным» тенденциям в нарушение наших культурных ценностей. И давайте честно скажем, остались единицы театров, ставящих традиционную классику. Да, профессионалы должны быть профессионалами, Рошалями (детский врач Леонид Рошаль – МР) в своём деле.

До слёз обидно, когда мелкие литераторы, строящие из себя культурную элиту, говорят: «Ну что там Малый, опять по старинке?». Это оскорбляет до глубины души. А почему не пишите рецензию? Да потому, что не умеете, господа! Вы давно перестали разбираться в культуре, претендуя на «элитарность»! Слово «элита» к человеку, на мой взгляд, нельзя применять. Элитными могут быть породы собак, лошадей, к элитным можно отнести предметы. Но не могу понять, как человек может стать элитным, его же нужно воспитать. А знаете, что раздражает в Малом? Что мы почти 265 лет не плюем себе в зеркало. Мы Островского ставим так, как он написал, Шекспира так, как он написал, и Мольера, и Гольдони, и Голсуорси… Всех! И, к сожалению, нет плеяды настоящих критиков, способных объективно оценить сделанное, а не слепить «заказуху»… Но зритель-то идёт. Понимаете, какая ситуация. Кому поверите?

Выпуск в Щепкинском театральном училище

‒ Тому, кто приходит.
‒ И стоимость билетов у нас не баснословная. И стараемся её не увеличивать. И люди звонят, говорят «спасибо». Всё нужно воспитывать, всему нужно учить. И передавать это бесконечно.

‒ Юрий Мефодьевич, Вы известный актёр, любимый многими и в нашей стране, и за рубежом. Для миллионов штабс-капитан Павел Андреевич Кольцов – образец патриотизма, мужественности, порядочности, пример для подражания.
‒ Говорите, говорите, не стесняйтесь! (смеётся). Встречая меня на улице, люди часто обращаются «капитан Кольцов», а пожилые, бывает, интересуются: «Павел Андреевич, Вы шпион?». Это приятно, что помнят мои работы.

‒ Вечная дилемма «театр или кино». Что для Вас лично ближе?
‒ Для меня самое дорогое ‒ профессия. Не делю на кино и театр. Если что-то предложили – попробовался. Утвердили ‒ уже твоё, как твой ребёнок. Ты его вынашиваешь, ты можешь ночью проснуться и переживать, обдумывать… Постоянно идёт какой-то процесс. Плюс опыт. Он, безусловно, придаёт сил, тебе больше верят. Но это и большая ответственность. Сложная вещь работа перед камерой. Вера Николаевна не могла сниматься. А про театр говорила: «Оставляй кусочек своего сердца на сцене, со временем поймёшь». И со временем я понял. Кусочек сердца ‒ это то, что идёт от тебя к зрителю. Я всем своим говорю, как бы ты гениально не играл, хорошо, удачно, если сделаешь что говорила Пашенная, тогда и у зрителя потекут слёзы…. Но это сложно.

С другом

‒ Актёрский опыт помог Вам в режиссуре?
‒ Недавно разбирал старые бумажки, нашёл документ ‒ постановление о переводе Соломина Юрия Мефодьевича в режиссёры кино постановщиком второй категории, утверждённое главой Москино. Свой первый фильм я снял на Свердловской киностудии. Первую пьесу поставил, как режиссер, в Болгарии с лёгкой руки Куросавы. Это был «Лес» Островского. А началось так. 1979 год. На отдыхе мы подружились с театром города Толбухин (ныне Добрич – МР). И как-то режиссёр театра говорит: «Юра, поставь у нас спектакль!». Достаёт журнал, изданный в Болгарии, раскрывает, а там интервью Куросавы, где написано: «Мне кажется, что у Соломина есть большие способности или возможность стать режиссёром». Полгода меня утверждали здесь, не выпускали, но в итоге всё состоялась.  Позже я ставил «Лес» и у нас, и в Хельсинки. Почему-то в шестидесятые-семидесятые в странах соцлагеря русская классика была очень востребована. В Праге мне довелось играть царя Фёдора, правда, в нашей отечественной постановке. А потом мы в Малый театр приглашали Яромира Ганзлика (заслуженный артист Чехословакии – «МР») на эту же роль.

‒ Соломин ‒ руководитель, какой он?
‒ Крикливый. Дело в том, что если я что-то требую… Хотя, как артист, понимаю, при других никак нельзя. Могу потом один на один позвать и сказать. И показать. Редко, но в точку. Это тонкая материя ‒ чувствовать друг друга. Не зря говорят, что детей и животных сложно переиграть. Прозвучит, наверное, странно, но мои собаки меня многому научили. Сейчас у меня их три, дворняги. Были и породистые, любимая немецкая овчарка Маклай. Мне его на день рождения подарили. Он прожил 14 лет, снимался со мной в киноэпопее «Московская сага». На машине его заберут, привезут на съёмочную площадку без меня. Он всё делал, что ему говорили, всё чувствовал…

Любимец публики

‒ Когда решения в театре принимаете, прислушиваетесь к мнению коллег?
‒ Меня избрали в 1988 году, голосовал весь коллектив. Потом уже утвердили на другом уровне. В Малом свои традиции. Ленский Александр Павлович поручил Южину-Сумбатову руководство театром, тот ‒ Михаилу Ивановичу Царёву, ну а я ‒ ученик Царёва. К любимчикам себя не относил. Однажды он вызвал меня в этот кабинет, и мы долго разговаривали. Я обмолвился, что прочёл пьесу Ростана «Сирано де Бержерак», и впечатлён. Месяца через два Михаил Иванович пригласил к себе и говорит: «Я буду докладывать на сборе труппы о репертуаре, если у тебя появятся вдруг вопросы, не задавай их». На сборе он сообщил всем, что будем ставить «Сирано де Бержерака». Говорю об этом, а у самого комок в горле… Поспособствовал он и в получении мною квартиры в центре. Тридцать лет исполнилось, как живу здесь, в "его квартире".

‒ Наверное, правильно, что жизнь состоит всё же по большей части из того, что мы хотим оставить в памяти. А есть мечта, которая пока… мечта?
‒ Нет, с годами становлюсь реалистом. Конечно, хотелось бы, чтобы правнуки, а у меня их два, нашли себя в жизни, в профессии, ну и чтобы всё было хорошо. Станут ли они артистами? Желаю ли я им этого? Пусть сами решают. Будут способности, будут играть. Я до тех дней не доживу, это естественно. Но то, что я сейчас получаю удовольствие от общения с ними, дорогого стоит.