СЧАСТЬЕ МОЁ – ЭТО РОДИНА

Дата: 
03 октября 2016
Журнал №: 
Людмила Петрушевская

О Людмиле Петрушевской обычно говорят в контексте её творчества, которое удивительно многогранно. Прозаик, драматург, поэт, сценарист, художница, композитор, певица, создатель театра «Кабаре Людмилы Петрушевской»... Продолжать можно и далее. Но сегодня мы решили побеседовать с Людмилой Стефановной не только об этом. Мало кто знает, что Петрушевская несколько лет помогает сиротам и людям с инвалидностью из провинциальных детских домов. Для этого у неё есть особые причины – глубоко личные, о которых она никому не рассказывает. Но для журнала «Мужская работа» сделала исключение.

Текст: Марина Забелина
Фото из личного архива Людмилы Петрушевской

В пионерском лагере. 1947 г.

– Людмила Стефановна, почему Вас заинтересовала судьба сирот из Псковской области, почему именно о них Вы заботитесь, собираете деньги на лечение, житейские нужды?

– У благотворительной организации «Росток», которой я стараюсь помочь, сироты-инвалиды под опекой вот уже 16 лет. Педагоги и психологи «Ростка» помогают им овладеть навыками, необходимыми для самостоятельной жизни, учат читать-писать, готовить, стирать, убирать, вязать, делать украшения из бисера, работать в столярной и гончарной мастерских, помогают овладеть профессией, которая их может прокормить. Многие из старших уже живут своими семьями, работают, растят собственных детей. А без «Ростка» им была бы прямая дорога на всю жизнь в старческий психоневрологический интернат, в ПНИ. Это приговор. Туда посторонних не пускают (мы пытались там навестить девушку-инвалида – не вышло), и вся жизнь таких сирот проходит фактически за колючей проволокой. Кому они нужны, если даже родные от них отказались? Век таких людей короткий...

Я ребёнок войны и сама жила в детском доме. Знаю, что такое голод. В 43-м, когда мне было пять лет, мама оставила меня тёте и лежачей бабушке, а сама уехала – нужно было получать образование. Мы оказались практически без денег – мать высылала иногда, но она была студенткой, что она могла отправить? У нас была буханка хлеба на троих на два дня. Как в блокадном Ленинграде. Я и милостыню просила. Не очень удачно, правда. Просишь же всегда копеечку, а когда дают копеечку – обижаешься. Однажды просила в магазине под полочкой на кассе. Я была высоковата, пришлось наклонить голову немного набок, и мне стали подавать. И мальчик нищий дал мне какую-то монетку. Тут меня прямо обожгло: мне подают как инвалиду. Я была тощая – две ноги и пузо. Голодные же все с пузом. И шея свёрнута. Тут же я сбежала, не поднимая головы. Было очень стыдно.

На практике в газете «Горьковская правда». 1960 г.

Тогда для меня детский дом был спасением. Туда брали детей больных, истощённых, с туберкулёзом и откармливали. Кормили очень хорошо. После четырёх голодных лет мне очень там понравилось. У нас был свой театр, мы выступали, пели... Так что мне повезло, ведь у детей из семей «врагов народа» была часто совсем другая участь.

– Судьба Вашей семьи трагична, трагична судьба Вашего прадеда, Ильи Сергеевича Вегера...

– Он был потрясающего ума и прозорливости человек и знал, что его убьют. Старый большевик, доктор, комиссар, одним из первых пошёл за Лениным в 1898 году. Старшие члены моей семьи, в том числе и его дети (Женя был секретарём Одесского обкома и членом Политбюро Украины, Леночка – завсекретариатом Калинина), были  репрессированы, расстреляны, брошены в лагеря с формулировкой «10 лет без права переписки», но Дедю моего (я так его называла) долгое время не трогали. В 48-м, когда прошло десять лет, он пошёл в НКВД, хотел узнать судьбу своих детей. Два раза сходил, предупредил родных, что может не вернуться, а потом его сбила машина на углу улицы Горького – кто-то толкнул старика под колёса хлебного фургона. В бумагах написали, что он был нетрезвый. Придумали. Дедя не пил никогда. Мой любимый дед Илья Сергеевич... Он лежит на Новодевичьем, а рядом как бы могилы всех его расстрелянных детей. Где они лежат, неизвестно. Царствие Небесное всемим, всем страдальцам.

С детьми Наташей и Федей и внучкой Анютой. Сокольники. 1985 г.

– Вам и Вашей маме приходилось скрывать своё происхождение?

– Да, мама всю жизнь скрывала, что она из семьи «врагов народа», иначе бы её не взяли на работу. На этой почве у неё возникло тяжёлое психическое расстройство – она очень боялась милиции. И у меня всегда было чувство, что способность рисовать портреты и способность петь пригодятся мне в тюрьме. Это, наверное, странность какая-то. Обошлось каким-то чудом без тюрьмы, однако полгода я всё-таки была под следствием, потому что написала письмо в Литву, когда туда были введены советские войска, назвав членов КПСС фашистами. Мальчишки и девчонки, и среди них моя студентка Даля Ибелгауптайте, стояли у танков плотной стеной. Ещё метр – и были бы трупы. Но танки не тронулись. Я очень люблю Литву и волновалась за ребят. Везде есть хорошие люди, но Литва – страна особая. Я написала письмо, его назвали «Воззванием к литовскому народу», перевели на русский и опубликовали в газете «Саюдис», а потом привезли в Москву на митинг. Дальше газета «Северная пчела» перепечатала моё письмо. Там были такие слова: «Дорогие литовские братья и сёстры, простите нас! Фашисты из КПСС потому так рвутся на вашу землю, что их скоро погонят отовсюду». Это был 91-й год, январь месяц. В феврале мне позвонил следователь Колодкин из Ярославля и сказал, что против меня возбуждено уголовное дело. Его инициировал Ярославский Совет народных депутатов. Как потом выяснилось, не случайно. Старейший русский театр им. Фёдора Волкова (он находится в Ярославле) начал готовиться к репетиции моей пьесы «Московский хор», в которой говорится о гибели людей, о  возвращении из лагерей в 1957 году. И они, возбудив против меня дело, закрывали и спектакль, и газету «Северная пчела», которая опубликовала моё письмо. У них был зуб на «Северную пчелу». Когда этот Колодкин позвонил, я пошла к адвокату, он сказал: «Откажитесь, скажите, что это не вы написали». Я говорю: «Нет, не откажусь». Он только руками развёл: «Вот вы все такие: и сидеть не хотите, и отказываться не желаете». А потом моя подружка Танька посоветовала: «Люсь, а почему ты должна доказывать, что это не ты писала, пусть они докажут, что это ты писала. Есть черновик? Всё выкинь». Я собралась выкинуть, но забыла и не выкинула. Вместо этого уехала с детьми в Италию, потом во Францию, куда еня пригласили на театральный фестиваль.

Спектакль «Читано» в Доме актёра на Пушкинской. Исполнители: Б. Дьяченко, И. Васильев (режиссёр спектакля), Э. Левин. 1979 г.
Встреча со зрителями после премьеры спектакля «Московский хор»

– Не понимаю, как Вам это удалось. Наверняка и следили, и телефон прослушивали.

– Конечно. Но они думали, что я полечу. А мы уехали на поезде. По счастью, тогда на билетах не писали фамилии, и мы смогли выбраться из страны. Когда начался путч, мы были в Германии всей семьёй. Стало ясно, что придётся оставаться, чего я категорически не хотела. Я рыдала, выходила на улицу и выла. Потом попросила мужа, чтобы он отпустил меня домой. У наших мам, которые жили в Москве, не было денег, нужно было им помочь. А у меня в России осталась сберкнижка.

– То есть Вы, мама троих детей, фактически подписывали себе приговор. Понимали, что Вас могут посадить, приписав ещё пару лет за побег?

– Я готова была сидеть, только не за границей. В своей стране. Я не представляю себе жизни вне России. Моё Божество – русский язык. Мои самые любимые персонажи – талантливые алкоголики, которые говорят так, что никто не может этого изобразить. Пьесу «Чинзано» я написала как документальную. Прототипы героев – люди, которых я знала и знала их язык. Все мои пьесы документальные, если не считать мистических. Счастье моё – это Родина. В России много ходит Иисусов. Только они все в юбках. Мои подружки. Я их обожаю. Есть смысл, счастье, повод жить здесь. Хотя Россия – это полигон Господа Бога для испытаний всего чего угодно. Я это понимаю и готова была сидеть. Я пою, я умею рисовать – точно бы в тюрьме выжила. Но мои способности пригодились и на «вольняшке». Поэтому у меня концерты, выставки, выходят книги. Всё сложилось гораздо лучше, чем могло бы быть. Теперь я на концертах продаю свои работы, собираю деньги для сирот-инвалидов, живущих под опекой благотворительной организации «Росток».

– Но, тем не менее, Ваши произведения довольно долго не публиковали.

– Да. Я была запрещена. Все считали, что я принимала участие в подпольном альманахе «Метрополь» (сборник текстов известных литераторов, не допускавшихся к официальной печати). Я собиралась опубликовать там свои тексты, но в последний момент передумала. Мне приснилась Ахматова и сказала: «Не надо». И я оттуда ушла. Но люди, которые были в «Метрополе», разнесли весть, что я у них. Поэтому, куда бы я ни приходила, меня никто не печатал: «А, это «Метрополь» пришёл»... Помог случай. Меня всегда поддерживали, вели по жизни мои друзья – не начальники, а простые люди. Обычные редакторы. Они мне помогали. Инна Андреевна Борисова, заведующая отделом прозы журнала «Дружба народов», каким-то чудом внушила членам редколлегии, что главный редактор Баруздин разрешил опубликовать мою повесть «Смотровая площадка». И благодаря Инне Андреевне она вышла. А как мне помогала Майя Конева, когда мы с трудом сводили концы с концами! Благодаря ей я переводила польских поэтов и писателей. Девушки из Бюро пропаганды киноискусства делали мне путёвки в какие-то далёкие города, давали мне с собой мультфильмы Диснея. У меня была программа «Лучшие фильмы XX века». И вот я показывала мультфильмы Диснея, «Сказку сказок», «Жил-был пёс» и «Путешествие муравья». Помню, приехала в Новосибирск, там мороз лютый – минус 50. В Доме культуры, где я выступала, лопнули трубы, температура – чуть выше нуля, а на улице – смог, ни зги не видно. Люди шли из детского сада, волокли за собой детей в полном тумане. В городе апокалипсис: молоко по рецептам, а водка и одеколон – с 15 часов в магазинах. И тут я приехала – с «Лучшими фильмами XX века». «Сказку сказок» не понял никто. Даже в Академгородке.

Дополнительный материал: 
Людмила Петрушевская

Люди посмотрели и сказали: «Кому это надо?!». Ещё я читала свои сказки «Пуськи бятые» на неведомом языке. Слава Богу, в зале были три ребёнка, они-то хохотали.

Я ужасно люблю своих читателей, слушателей, зрителей. Мне кажется, это особенные люди. Когда я иду по улице, захожу в магазин, я их не вижу – они где-то прячутся. Они, как и я, скрываются. Но они есть, они приходят на мои концерты, читают мои книги.

Я желаю всем моим и не моим читателям и не читателям тоже счастья. У нас в садах и школах массово болеют детишки, старики нуждаются в серьёзной помощи, молодёжь пьёт и колется... И об этом я хочу кричать. Как у нас обращаются с учителями, врачами, учёными? Но самые обездоленные наши граждане – это сироты с инвалидностью.

Я собираю для них помощь и хотела бы просить её у государственных людей, у руководителей, у губернатора Псковской области Андрея Турчака. Не дайте этим людям пропасть за стенами ПНИ. Они такие же люди, как и мы, но беспомощные. И их судьба в руках здоровых.