СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ПОСЛЕВОЕННОЙ ДЕМОГРАФИИ

Дата: 
23 апреля 2015
Журнал №: 

Текст: Борис Кагарлицкий

На протяжении XX века две части Европы отличались между собой не только различием политических систем, уровнем развития и культурными особенностями. Восточная и западная части континента представляли собой весьма разные общества задолго до того, как их разделила Берлинская стена.

Одним из показателей различия между двумя половинками Европы всегда – по крайней мере, с позднего XIX века и вплоть до примерно последней трети XX века – было различие в демографических параметрах, потому что страны Западной Европы, составлявшие её костяк (Франция, Германия, Бельгия, Голландия, Люксембург, большая часть Соединённого Королевства), осуществили так называемый демографический переход: они перешли от больших многопоколенческих семей к нуклеарным. Отставали от них страны Южной Европы – Италия, Испания, Португалия, причём в случае с Италией граница между «севером» и «югом» проходила непосредственно внутри страны – области к северу от Болоньи по своим показателям не отличались от Франции, а юг больше напоминал Алжир или Тунис.

Одновременно получила развитие пенсионная система: с конца XIX века с младшего поколения фактически сняли ответственность за содержание родителей, этим стало заниматься государство. Младшие поколения в данном случае должны были не содержать конкретно своих стариков, а платить деньги в государственный пенсионный фонд, для того чтобы обеспечить солидарность поколений. Таким образом, сегодня работающие люди платят старикам, пенсионерам, а когда они сами выйдут на пенсию – им будут платить следующие поколения. Это, кстати, экономически было очень важно, поскольку в значительной мере высвободило семейные ресурсы для индивидуального потребления и воспитания детей. По мере падения рождаемости ценность каждого отдельного ребёнка в семье резко увеличилась. Воспитание и обучение детей становилось всё более затратным и серьёзным делом для родителей.

Декларация прав человека и гражданина, принятая Национальным учредительным собранием 26 августа 1789 г. Декларация до сих пор лежит в фундаменте французского конституционного права

То, что раньше откладывали или тратили на содержание старших, начали вкладывать в детей, начиная с игрушек и книг и кончая организацией досуга, дополнительных занятий и т.д. Это имело радикальные экономические последствия. Например, как массовая индустрия появилась индустрия игрушек. Конечно, игрушки были всегда, поскольку были дети, однако фабричные игрушки были доступны очень небольшой части населения, не говоря уже об игрушках более высокого качества. Так, в XVIII веке крестьянские дети в куклы не играли. Более того, если вы в Амстердаме пойдёте в Государственный музей, известный коллекцией Рембрандта – второй по значению после Эрмитажа, – обратите внимание на исторический отдел, в котором  представлены среди прочего и кукольные домики середины XVII века. Так вот девочкам играть с ними не давали, боясь, что сломают. Они принадлежали взрослым замужним дамам, которые таким образом моделировали свои дома, обустраивали интерьер или шили куклам копии собственных платьев, помещая тех в домики и оценивая их гармоничность с интерьером. То есть это было настолько дорого, что подпускать к такому серьёзному делу детей было совершенно недопустимо.

Но со временем структура семьи, поведение семьи, ценности семьи, приоритеты семьи – всё радикально изменилось. Появилась система малодетных семей, причём с уклоном на формирование личности ребёнка, квалификации будущего работника, на его образование и т.д., что в результате и привело к появлению высококвалифицированной рабочей силы и одновременно – к обществу потребления. Однако в то же время нарастала тенденция демографического спада. В ведущих странах Запада появилась тенденция к распространению схемы «одна семья – один ребёнок» вместо стандартной «одна семья – два, максимально три ребёнка», в результате чего количество детей резко сократилось. Но в некоторых странах демографический упадок начался много раньше. Первой страной, в которой эту проблему оценили как политическую ещё в XIX веке, стала Франция. Правда, там был ещё один фактор, который начал работать до семейной модернизации на сокращение рождаемости. Он был связан с тем, что во Франции существовала правовая система, требовавшая делить имущество между сыновьями при передаче наследства. Применительно к крестьянским фермам это потенциально вело к постоянному дроблению земли. В результате крестьяне старались рожать поменьше детей, в отличие от крестьян Восточной Европы, где заводили побольше детей – потенциальных работников. Таким образом, во французском фермерском хозяйстве существовало твердое понимание: много мальчиков – это плохо, потому что хозяйство они разделят между собой, и всё пойдёт прахом. Кстати, это тот редкий случай, когда рожать девочек было выгоднее.

В традиционных обществах, как правило, приоритетно рождение ребёнка мужского пола: мальчик остаётся в семье, ему переходит наследство, он сохраняет и продолжает род, семейное дело. А девочку отдают на сторону, это как отрезанный ломоть, а за неё ведь ещё и приданое нужно давать. Во Франции была ровно обратная ситуация: от девочки ещё можно как-то избавиться, а мальчику придётся передавать имущество. Кроме того, девочка – это работница потенциальная, которую можно эксплуатировать, и некий меновой ресурс, которым можно воспользоваться. Поэтому во Франции не было тенденции, характерной позже для других обществ, когда семья рассматривала рождение девочки как беду, поражение. И  знаменитая эмансипированность француженок происходит отсюда же.

В любом случае Франция начала демографический переход очень рано – в XIX веке, ещё до создания развитой пенсионной системы. И во время франко-прусской войны неожиданно обнаружилось, что, несмотря на большое население, стране не хватает мужчин призывного возраста. Отчасти эту проблему решили за счёт привлечения колониальных сил: бойцов из Марокко, Сенегала, Алжира – французская армия одна из первых начала пополнять свои подразделения, которые служили в Европе, при помощи колониальной пехоты. «Туземные» подразделения были и в Британской империи, и в Российской империи. Но Британская империя, например, использовала эти подразделения в колониальных войнах, для поддержания порядка в Африке и Азии, в то время как Франция начала массово импортировать молодых мужчин для службы в армии в метрополию, в Европу. Это была первая волна арабско-африканских иммигрантов, которые, дослуживаясь до определённого чина, оставались в стране, заводили семью. Особенно отличились сенегальцы: они обожали служить, обожали становиться капралами, обожали командовать белыми. После 1919 года, когда Франция ввела свои войска в Рейнскую область Германии, появилось множество немецких патриотических плакатов, осуждающих оккупацию. На них оккупантов непременно изображали в виде высоченных негров во французской форме.

Германия шла по тому же пути, но несколько отставая. На первых порах её выручали существенные различия между регионами страны, которые имели разные параметры рождаемости: более высокие на юге, в католических землях, более слабые на протестантском севере. Общегерманскую картину это несколько выравнивало.

Сплошная коллективизация в СССР

В странах Восточной Европы в то время не наблюдалось демографического отставания. Семьи были традиционными: большими, многопоколенческими, особенно в деревне. В этом смысле Россия очень показательна: если проследить тенденции демографического роста конца XIX – начала XX века, то виден стремительный, динамичный рост населения, который менял и военное соотношение сил. С другой стороны, это становилось отчасти проблемой, поскольку рост населения зачастую гасил усилия по модернизации общества. Простой пример: вы строите школы, и если бы прирост населения был меньше, то освоение грамоты происходило бы быстрее, поскольку всем бы хватало мест. В России мужское крестьянское население обычно обучалось грамоте либо в церковноприходских школах, которых катастрофически не хватало, либо за счёт армии, где всех учили читать-писать. Но возникла ситуация, когда стало не нужно столько солдат. Крестьянскую молодёжь в армию до Первой мировой поголовно не призывали. В результате рост населения гасил просветительские усилия интеллигенции, усилия по распространению гигиены, рациональных правил общежития и так далее. Ту же картину можно увидеть и в Польше – особенно в её юго-восточной части, в Румынии, на Балканах. В целом Восточная Европа отставала от Западной примерно на 20 – 25 лет по демографической динамике. Эта тенденция сохранялась также во время Первой мировой войны и после неё.

Для СССР перелом наступил с началом массовой коллективизации и урбанизации. Коллективизация ведь не просто уничтожила старые крестьянские хозяйства – она уничтожила старые механизмы воспроизводства крестьянской семьи, которая утратила потребность иметь как можно больше работников. Более того, значительная часть молодёжи начала массово уходить в города, где сталкивалась, помимо всего прочего, с дефицитом жилья. То есть работа, как правило, была, поскольку при стремительном индустриальном развитии страны требовалось большое число работников, кроме того, существовало плановое хозяйство, которое не допускало безработицы. Но та же система плохо обеспечивала людей жильём вплоть до пятидесятых годов. Например, в некоторых уральских городах люди жили даже не в коммунальных квартирах или бараках, гарантирующих хотя бы минимальный уровень удобств, а в землянках. Эти пригороды называли «Копайгород». Таким образом, жилищные условия были очень плохими, а тип занятости – урбанизированный, индустриальный, и, соответственно, большое количество детей вас ничем не выручало, а, наоборот, становилось нагрузкой. Это привело к резкому демографическому перелому сначала для городского населения, а затем и для сельского. В то же время государство прилагало титанические усилия для ликвидации неграмотности, распространения гигиены, создания современной медицины, доступной всему населению. Призывная армия тоже была не просто военной машиной, но и своего рода «цивилизующей машиной», трансформирующей сознание, привычки, культуру миллионов молодых людей.

После поражения Германии в Первой мировой войне Франция оккупировала Рейнскую область. В ВС Франции служило большое количество солдат из африканских колоний

Поэтому Советский Союз одним из первых среди стран на востоке Европы вступает в фазу демографического спада. В какой-то мере это было даже позитивным фактором, поскольку, повторюсь, сопровождалось серьёзными усилиями советского государства по налаживанию нового быта. Образование, гигиена, навыки урбанизированного поведения распространялись стремительно. Сегодня ярким примером «неправильного» поведения для русского горожанина могут служить гастарбайтеры из Таджикистана, которые себя так странно ведут не потому, что они таджики, а потому, что это поголовно деревенские ребята, которые не имеют навыков городского поведения. В СССР тридцатых годов было то же самое – с той лишь разницей, что на их месте были русские, только из деревни. И городское население в Москве или Ленинграде воспринимало этих приехавших очень плохо.

Но эта проблема успешно решалась, и к концу сороковых городское советское население достигло определённого уровня цивилизованности, который был запланирован государством, в том числе благодаря тому, что демографический напор сократился. Это, в свою очередь, привело, с одной стороны, к стремительному росту уровня образования, уровня квалификации, уровня цивилизованности трудового населения, а с другой – возникла демографическая яма, к которой советская плановая система 60-х годов оказалась совершенно не готова.

Удивительно, но, приложив массу усилий для того, чтобы сформировать новый городской быт, советское государство совершенно не рассчитало демографических последствий. Вернее, осознание проблемы наметилось ещё при Сталине, но ничего, кроме репрессивных мер вроде запрета абортов, не придумали. Это ожидаемого эффекта не дало.

В послевоенные годы произошёл и последний всплеск рождаемости в развитых странах, так называемый «бэби-бум». Это было и у нас в стране. Но по-настоящему хорошо это явление изучено и осмыслено было именно в Америке. Парадокс состоял в том, что объективно в пересчёте на число женщин роста рождаемости не было. Просто краткосрочный всплеск рождаемости случился в результате наложения режимов воспроизводства двух разных поколений: одна частьи аселения жила в традиционном режиме воспроизводства и заводила первого ребёнка в 20 лет, но в то же время начали рожать 30-летние женщины, которые раньше по каким-то причинам это откладывали. Они и создали некоторый всплеск рождаемости, после чего – в поздние шестидесятые – возника демографическая яма, провал.

Восстановить уровень рождаемости оказалось довольно сложно: советское планирование было не готово к этому процессу. Однако начали применяться меры, связанные в основном с повышением статуса женщины, сидящей дома с ребёнком: увеличение декретного отпуска, появление каких-то пособий, улучшение инфраструктуры яслей и детских садов, строительство детских площадок и так далее. Таким образом, создали ситуацию, когда у большего количества женщин появилась возможность завести второго ребёнка, но не более того: о третьем речь не шла. Такая демографическая политика начала давать некие результаты где-то к восьмидесятым годам, но тут случился коллапс Советского Союза – перестройка, что привело к резкому экономическому спаду и новому демографическому провалу, который наложился на уже имевшуюся демографическую яму шестидесятых: элементарно не было денег заводить детей, поэтому семьи, которые планировали второго ребёнка, стали откладывать второе рождение. А в поздние девяностые – начало нулевых, когда жизненный уровень начал расти и ситуация по каким-то социальным группам начала чуть-чуть выправляться, в основном по новому среднему классу, возник эффект, немного напоминавший эффект «бэби-бума» середины ХХ века. Можно говорить о так называемых «отложенных рождениях». В результате мы могли наблюдать резкий разрыв между первым и вторым ребёнком в тех семьях, где первый ребёнок на момент кризиса уже был. Разрыв между первым и вторым рождением закономерно приходился на период перестройки, распада СССР и последующего кризиса.

В это время в странах Восточной Европы была немножко другая, но похожая картина: они тоже вошли в фазу демографического перехода, в том числе благодаря реформам, которые были проведены там под властью коммунистов. Соответственно, Восточная Европа немножко отстала от Советского Союза. Однако нужно учитывать некие отличия. Например, в Румынии власти чуть ли не тоталитарными методами пытались заставить женщин рожать, не создавая при этом никаких условий: запреты абортов и прочее. Они опирались на опыт СССР сталинского периода, не учитывая, что у нас очень быстро от этого отказались, сочтя подобные меры неэффективными.

«Бэби-бум» в США в пятидесятых

В Польше, напротив, государство боролось с данной проблемой совместно с католической церковью, и довольно эффективно: убеждали, что средства контрацепции – это плохо, аборты морально недопустимы и так далее. Учитывая авторитет церкви и то, что в Польше сохранились частные крестьянские хозяйства – чего не было в других странах Восточной Европы, поскольку в её центральной части не проводилась коллективизация, – рождаемость в этой стране была относительно высокой, особенно на общем фоне континента.

Третье исключение – это ГДР, которая, соревнуясь в экономическом плане с Западной Германией, отставала и по численности населения, и по уровню жизни, и по производительности труда, и по ВВП – по всем показателям, – но при этом оставалась одной из самых развитых стран Восточной Европы. Правительство ГДР пошло по пути материального стимулирования рождаемости: были введены так называемые Kindergeld, т.е. пособия на ребёнка.

Суть их состояла в том, что государство платило семье за каждого ребёнка, пока тот не вырастет. Было очень выгодно рожать третьего, четвёртого ребёнка, поскольку выплаты увеличивались в прогрессии. Если первый ребёнок был не очень выгоден в материальном смысле, то есть не хватало тех денег, что семья получала от государства, то второй примерно окупался, третий начинал приносить прибыль, а с рождением пятого ребёнка семья получала дом. Система была очень популярна, что, конечно, е привело к массовому росту числа многодетных семей, но в целом дало определённый положительный результат. При этом надо учитывать, что в ГДР была приличная система образования – детские сады, школьные кружки, приличная медицина.

Западная Германия и Скандинавия пошли по похожему пути. Например, в Финляндии пособие по безработице автоматически мультиплицируется по количеству несовершеннолетних детей и часто даже превышает среднюю зарплату. А поскольку работать в такой ситуации менее выгодно, люди, родив нескольких детей, живут на это пособие. Кстати, именно это объясняет и распределение ролей в семье, часто несколько, на наш взгляд, странное. Обычная картина: мужчина сидит дома с детьми, а жена работает. Торжество феминизма? Не совсем. Скорее торжество прагматического расчёта: мужчины делают карьеру быстрее и раньше, потом уходят с работы, на момент увольнения у них зарплата выше, чем у жены. В итоге пособие на семью тоже получается больше. А если детей несколько, то возвращаться на работу уже невыгодно. Официально человеку биржа труда не может предложить работу, где зарплата ниже его пособия. А тем временем женщина делает карьеру, навёрстывает упущенное.

Очередь из нелегальных мигрантов у полицейского участка в 1981 г., когда был принят закон, дающий им вид на жительство и право на законное трудоустройство во Франции

Однако, даже учитывая все вышеперечисленные меры по стимулированию рождаемости, говорить о каком-то бурном росте не приходится. Даже самые успешные программы гарантируют лишь стабильное воспроизводство, а иногда очень умеренный рост.

В семидесятые годы ХХ века аналогичный демографический переход произошёл в Испании, южной Италии и Португалии. Причём характеризовался он не постепенным сокращением рождаемости в процессе стихийной модернизации, как на севере, а резким обвалом. Так, южная Италия обычно «размножалась» более быстрыми темпами, чем северная, более развитая. Однако в середине семидесятых – начале восьмидесятых южная Италия богаче не стала, а население перестало расти: семейные правила поведения стали такими же, как и на севере, но при более низком доходе. Таким образом,если раньше южане были беднее и жили в основном на пособия, но при этом выбрасывали на рынок труда всё больше и больше рабочей силы, которая так или иначе стимулировала экономический рост, то начиная с середины семидесятых Италия просто «просела»: много людей жили на пособия, но детей не рожали. Это привело к тому, что на севере стало не хватать дешёвой рабочей силы, что по чисто рыночной логике должно было привести к сокращению безработицы. Однако этого не случилось, поскольку не хватало в первую очередь квалифицированной рабочей силы. Учить рабочих стоит дорого. Раньше молодёжь, повышавшая квалификацию, тут же замещалась новыми переселенцами с юга (как у нас в СССР – «лимитчиками»). Теперь этой замены не было.

Шведский папа в декретном отпуске…

Вслед за Италией в подобную ловушку попали Испания, Португалия, Греция – вся Южная Европа. Примерно в конце восьмидесятых возникла ситуация, при которой Европа была вынуждена обратиться за новой рабочей силой уже в следующую зону: Магриб (Алжир, Тунис, Марокко). Тунис, кстати, очень интересен в этом плане: он тоже быстро совершил демографический переход и по параметрам демографического поведения стал совершенно европейской страной. Теперь уже в Тунисе вы можете найти гастарбайтеров из чёрной Африки. Сейчас по демографическим показателям к Тунису подтягиваются Алжир и Марокко.

Так, сначала дешёвая рабочая сила шла из деревни, потом из ближайших стран, и наконец – из более дальних. Соответственно, во Францию – из арабских стран, из того ж Сенегала; в Германию – из Турции, поскольку у неё не было колоний; в Великобританию – из Индии. А после образования Евросоюза западные страны стали получать рабочую силу из Восточной Европы: Польши, Прибалтики, Румынии – правда, в меньшей степени, и не только потому, что качество этой рабочей силы другое. Сейчас даже Ирландия берёт её извне – из Латвии, например. Хотя на протяжении XIX и части XX века как раз католическая и многодетная Ирландия поставляла дешёвых рабочих в Англию. Таким образом, в девяностых годах возникла ситуация, когда одни демографически дефицитные общества забирают рабочую силу у таких же демографически дефицитных обществ. В том же Тунисе рождаемость снизилась, а эмиграция во Францию не прекратилась. То же относится к Польше, Румынии, Украине и т.д. Соответственно, подрывается демографическое воспроизводство, и в этих обществах возникает новый кризис, связанный не с кризисом рождаемости, а с дезорганизацией воспроизводства уже новой нуклеарной, современной семьи. Другими словами, начинает не хватать молодых людей. В пример можно привести Молдавию, где 40% трудоспособного населения работает либо в России, либо в Западной Европе. Однако помимо нехватки молодого трудоспособного населения возникают и другие проблемы, такие как падение рождаемости и возникновение квазитрадиционной семьи, в которой муж с женой работают в разных странах, а детей по причине нехватки денег и времени у родителей воспитывают бабушки и дедушки. При всём этом рожают мало. Подобная ситуация наблюдалась после Первой и Второй мировых войн, но тогда это быстро преодолевалось, а теперь подобная ситуация хронически воспроизводится.

Первые поколения мигрантов. Корабль в бухте Марселя. 1955 г.

Все эти факторы привели к деформации демографической пирамиды, и не очень понятно, как эта ситуация будет выравниваться. Чисто теоретически может помочь новая миграция дальше с юга, что сейчас и происходит в России: поскольку наша страна относительно благополучно жила последние 14 лет, мы можем наблюдать приток рабочей силы из менее богатых государств, которые были когда-то периферией Российской империи или республиками СССР. Однако этот поток начинает набирать инерцию, превосходящую объективные потребности нашей экономики, – проблема, которая есть, кстати, и в странах Западной Европы.

Стоит отметить, что в неолиберальной капиталистической модели рынок на самом деле не способен регулировать потоки людей так, как должно было бы происходить в соответствии с либеральной теорией. В лучшем случае формируется то, что Маркс называл «резервной армией труда». Но беда в том, что в той же Франции она приобретает этнический окрас. Другими словами, если раньше безработные в массе своей были французами, то теперь это арабы, для которых вакансий просто не хватает – их приезжает слишком много. И одна из проблем, которую во Франции сейчас пытаются решить, состоит в ограничении иммиграции, в чём заинтересовано в том числе и работающее арабское население, уже находящееся во Франции, поскольку если последние приехавшие, образно говоря, закроют за собой дверь, то постепенно «резервная армия труда» начнёт поглощаться экономикой, а люди – интегрироваться, и через какое-то время всем хватит работы.

В России ситуация немного лучше, поскольку большая часть приезжих – мигранты, за счёт чего рынок лучше регулируется. Когда работы нет, они просто уезжают из страны. Пособий по безработице они не получают. Однако это имеет и негативные последствия.

Во-первых, эти люди гораздо меньше заинтересованы в интеграции: они не пускают корни. Посмотрим на тех же французских арабов: в большинстве своём они мечтают стать французами. Они не только учат язык, усваивают культуру, но и, что характерно, идентифицируют себя с конкретной культурно-исторической общностью, а не со страной происхождения – Марокко, Алжиром, Тунисом. И часто обобщают, говоря, что они – магрибинцы. Иными словами, они помнят, что они арабы, но конкретная страна значения не имеет. Именно арабы выступают во Франции сегодня против роста иммиграции, поскольку это подрывает их положение в обществе и они не хотят его исламизации – средний рядовой французский араб ненавидит мультикультурализм. Он уехал из Африки как раз для того, чтобы жить без исламских культурных ограничений, пить вино, гулять с молодыми женщинами в коротких юбках, воспитывать своих детей в светской французской школе. Кога в арабских пригородах Парижа начинаются волнения, безработная молодёжь первым делом бросается громить мечети.

Во-вторых, мигрант медленнее повышает квалификацию, уровень образования – нет стимула. Он соглашается работать за гораздо меньшую зарплату и может жить в комнате ещё с десятью такими же мигрантами, что, кстати, является одним из факторов плохой интеграции – не усваиваются европейские нормы поведения. Таким образом он экономит деньги, которые в любом случае вывезет из страны. Поэтому в долгосрочной перспективе мигранты для экономики менее выгодны, чем иммигранты, хотя и создают меньше краткосрочных проблем. Однако в России ситуация сейчас, как ни странно, лучше, чем в странах Западной Европы: она может управлять миграционными потоками более эффективно – на данный момент. Возможно, потом этот контроль будет утерян, но сейчас он есть.

В любом случае сегодня Россия находится в лучшем демографическом положении, чем Центрально-Восточная Европа, откуда начался отток на фоне демографического провала, а вопрос об интеграции можно будет решать с учётом тех ошибок и проблем, которые накопились в Западной Европе.