ПРЕДЧУВСТВИЕ КОСМОСА ЮРИЯ БАТУРИНА

Дата: 
30 декабря 2014
Журнал №: 

Текст: Роман Михайлов, Игорь Шумейко

Профессии, в которых состоялся герой рубрики, не связаны между собой. А многогранная судьба Героя России Юрия Михайловича Батурина удивительна для многих наблюдавших за ним коллег. Поэтому и читателям сложно представить в одном человеке сразу полковника, лётчика-космонавта России и профессора, правоведа, создавшего закон о СМИ в СССР и затем в РФ. Помнят его политологом, востребованным сразу двумя первыми президентами – М.С. Горбачёвым и Б.Н. Ельциным, и даже журналистом. Кроме того, сегодня наш собеседник – ещё и директор Института истории естествознания и техники имени С.И. Вавилова Российской академии наук, член-корреспондент РАН.

Фотография отца Ю. Батурина - резидента советской разведки в Стамбуле Михаила Матвеевича батурина (из Личного дела), в год его столетия (2004 г.) этот снимок побывал в космосе, что удостоверено бортовой печатью МКС

– Юрий Михайлович, как так сложилось, что Ваша самореализация состоялась сразу в нескольких профессиях?

– У меня с детства возникал интерес к разным сферам деятельности. И хотя у других один такой интерес сменяется другим, я никогда не прекращал заниматься чем-либо, что однажды заинтересовало. Не знаю, почему. Видимо, всё дело в определённой организации нейронных связей мозга, но именно так сложилось. Помню, лет в 19 прочитал у канадского писателя-юмориста Стивена Ликока фразу: «Он вскочил на коня и помчался в разные стороны». Запомнилась она мне раз и навсегда, понял, что сказано-то про меня. Не «проскакав» ещё и первого метра, я внутренне очень хотел подобного.

– Почему факультет аэрофизики и космических исследований МФТИ «переманил» Вас в своё время из рядов кибернетиков, получается – больше всего Вы хотели в космос?

– Я и вправду проучился три года на факультете радиотехники и кибернетики. Как раз начались космические полёты первых инженеров: А.С. Елисеева, В.Н. Кубасова, В.Н. Волкова, В.И. Севастьянова. Понял тогда, что космонавтами могут стать не только лётчики. Учёл это и решил стать таким космонавтом, несмотря на свою со школы ещё близорукость. Ведь я уже знал: у одного из тех, кто летал в космос, зрение было не самое лучшее, и очки тоже были.

В 21 год я как взрослый человек, способный принимать серьёзные решения (а с высоты лет вспоминаю: салага, зелёный и мало что понимающий в жизни), подал заявление, перешёл на факультет аэрофизики и космических исследований. Там была кафедра, прямо ведущая инженера в космос. Через «информационную систему», называемую «общага», я о ней разузнал заранее. Поговорил со старшекурсниками – сказали: иди вот в 732 группу, на кафедру Бориса Викторовича Раушенбаха. И когда пришёл к декану с заявлением о переводе, он не удивился, потому что мотивы многих ребят тогда были очевидными. Уже по новой специальности я благополучно окончил МФТИ. Затем стал работать на предприятии, которое сегодня называют Ракетно-космическая корпорация «Энергия» имени С.П. Королёва.

– Сомневаюсь, что после окончания даже такого института человека могли, что называется, распределить в космос.

– Было правило в то время – только после того, как молодой специалист проработает три года, ему разрешали подать заявление о переходе в космонавты. Срок такой определили, чтобы посмотреть на человека и чтобы руководители могли порекомендовать претендента, решить, стоит ли брать его в профессию. Так что я шёл вполне целенаправленно. Мне объяснили: надо подавать заявление на имя главного конструктора, если он разрешает, тебя допускают до медицинской комиссии. Все эти этапы я тоже себе представлял. За три года познакомился и с космонавтами, которые, естественно, приходили в наш отдел для изучения техники, и мне приходилось ходить на «их территорию».

Космонавты Д. Тито, Т. Мусабаева и Ю. Батурин на борту космического корабля "Союз ТМ-32". 2001 г.

– Чем запомнилась подготовка?

– Моё личное, субъективное впечатление, что самое сложное в подготовке космонавтов для меня оказалось самым простым: вписаться в крайне жёсткий график. Ведь расписано буквально всё: вплоть до маленьких перерывов между тем, как ты идёшь на следующий тренажёр. Я к этим неудобствам себя подготовил благодаря особым отношениям со временем. Свой график оптимизировал в первый год работы инженером, выведя для себя даже формулу эффективного расходования времени. Через год подсчётов потраченного на разные дела времени я словно начал чувствовать его течение физически. Ещё с той поры постоянно чем-то себя занимаю. Например, в электричке учил иностранные языки. Но вот что для меня лично имело большое значение, так это способность не уступать молодым. Я же был лет на 17–18 старше своих коллег, когда вернулся в профессию из политики и был принят в отряд космонавтов. И мне было очень приятно, когда в журнале «Новости космонавтики» появилась статья нашего руководителя физической подготовки. Он рассказывал, что делают космонавты на подготовке, как они тренируются, упоминал разных людей. И написал, что по комплексному показателю на первом месте такой-то космонавт, мастер спорта по гимнастике, а на втором месте, лишь чуть-чуть уступая и опережая других, – Юрий Батурин!

– Сопоставимы ли те тренировки с чемпионскими или это нечто иное?

– Силовые тренажёры крайне важны, потому что, скажем, когда ты работаешь в скафандре для выхода в открытый космос, он жёсткий: сгибаешь постоянно руки, сжимаешь-разжимаешь, если у тебя мышцы недостаточно тренированы, то устанешь через час, а надо 6 часов работать. Поэтому силовые упражнения нужны, но нужна и выносливость. Мы скорее по тренированности ближе к многоборцам, если сравнивать со спортсменами.

– А у Вас есть какой-то секрет здоровья, ведь два полёта – это всё-таки два полёта?

– Думаю, это не секрет, а хорошая наследственность. Когда я в возрасте довольно значительном выдержал медкомиссию, ко мне подошёл врач, после того как официально объявили «допущен к спецтренировкам», и спросил: «У Вас родители живы?». Отвечаю, мол, отца уже нет, а мама жива. Он сказал тогда: «Сегодня вы должны купить большой букет роз и подарить своей маме. То, что мы Вам без всяких оговорок или закрывая на что-то глаза дали разрешение на спецтренировки, – это только генетика». Естественно, мы отметили решение медкомиссии, и я возвращался довольно поздно на электричке. Было около полуночи. Подошёл к бабушке какой-то, у неё оставались розы, забрал их все сразу, она отдала их почти даром, тоже домой хотела. Приезжаю, захожу в квартиру, темно, мама легла уже спать. Тихонечко прохожу в её комнату, а она проснулась от того, что я вошёл, увидела меня с букетом и спрашивает, по какому поводу цветы. А я не решился сказать правду. Говорю: «Разве я не могу просто так подарить своей маме цветы?» «Можешь, конечно, – отвечает она, – но тут какая-то причина всё-таки есть». И только позже, когда всё попало в газеты, мама прочитала и узнала, в чём дело.

Мать Ю. Батурина Наталья Николаевна Смольникова

Есть и вторая причина: когда мне было десять лет, я совершил свой первый мужской поступок. Принял серьёзное решение, которое (теперь это очевидно) повлияло на мою жизнь. Я сказал родителям, что хочу от них уехать к дедушке с бабушкой в деревню! Они очень удивились. Посоветовались. Согласились. И я уехал в деревню. Там вся жизнь проходила на улице: лес, река, велосипед, лыжи, коньки. А город мне не нравился. Помню, мой друг, к сожалению, ушедший из жизни в прошлом году, космонавт Александр Серебров сказал такую фразу: «Космонавтом мне помог стать Иссык-Куль». Там, в Киргизии, была база подготовки космонавтов, где отдыхали и физическую подготовку проходили. Я на этом озере тоже бывал. И совершенно аналогично могу сказать, что космонавтом меня сделали наши Вербилки. Посёлок – место известное: там Франц Гарднер в середине XVIII века основал фарфоровое производство. В 1892 году фабрику купил М.С. Кузнецов. Гарднеровский и кузнецовский фарфор все знают. С 5 по 8 класс включительно я учился и рос в Вербилках. Потом родители сказали, что пора в институт поступать, всё-таки в Москве подготовка лучше, – возвращайся. И я вернулся. Но в Вербилки езжу до сих пор, друзья у меня там. В этом мои секреты здоровья.

– Высокие звания: Герой России, кавалер ордена Мужества – они тоже связаны с космосом, но с какими же конкретно событиями?

– Орден Мужества я получил в 1998 году из рук президента Ельцина: наградил за выполнение космического полёта. А звание Героя России после второго полёта – от президента Путина. – За что именно награды, не скажете? – Скажу в общем: не было ни одного случая, когда космонавты не были бы награждены за полёт. Каждый полёт, что ни говори, испытательный…

– То есть всё штатно было?

– …Каждый космический полёт – испытательный. У каждого экипажа случались свои нештатные ситуации, слишком просто никогда ни у кого ничего не бывает. В любом полёте так.

Есть, например, неприятный период перед стартом: экипажу в корабле приходится два часа сидеть на верхушке ракеты. А под ним ракетное топливо. Ждёшь, когда завершится цикл подготовки носителя к старту. И всякие мысли приходят в этот момент. Поэтому на связь сажают инструктора экипажа, который хорошо знает космонавтов. Задаёт всякие пустячные вопросы, занимает мысли, лишь бы не думал человек о лишнем. А возращение – ещё более опасная вещь, потому возвращение из чужой среды в другую всегда опаснее ухода туда, особенно если находишься в спускаемом аппарате. Это правило верно для многих профессий: и для подводников, и для разведчиков. Вылетел за рубеж, сменив два паспорта и три билета, и будешь там работать, а когда обратно потребуется тебя выводить – самая большая проблема. Возвращение – наиболее опасная часть полёта. И это уж не говоря о том, что что-то происходит и там, в космосе. Случаются нештатные ситуации, так называемые расчётные, есть даже такая книжка, бортдокументация, она так и называется «Нештатные ситуации». Они неприятные и опасные, те, что уже случались. Во время тренировок отрабатываешь каждую расчётную, которая с кем-то уже приключалась, а ведь есть ещё и нерасчётные – к ним нужно быть готовым, думать и принимать верные решения.

– Ваши впечатления от перегрузок? Их же знают только военные лётчики да космонавты.

– Когда тренировки были, как-то после одной из них говорят: хочешь посмотреть на себя, у нас же всё записывается. «Конечно, хочу!» – сказал я и пошёл посмотрел... Увидел, как лицо деформируется, мягкие ткани где-то внизу оказываются, и это ужас, конечно, видеть себя таким. Говорят:"Ну хочешь, мы тебе на память эту плёнку подарим?" Я отвечаю: "А зачем, кому захочется это всё смотреть?" Мне говорят: "Запись даём космонавтам, чтобы жёны понимали, как этот хлеб зарабатывается" . Взял, но не показывал её ни жене, ни матери – никому. И сам не смотрел с тех пор. Она у меня лежит где-то, надо бы найти, оцифровать, может быть, сегодня посмотреть. Но, в общем, не шибко приятное зрелище.

– Предлагаю «сменить среду» и перейти от космоса к другим важным Вашим занятиям. Вы в юриспруденции, можно сказать, выбрали отрасль будущего – компьютерное право, связанное с информационными технологиями, интернетом. Это всё следствие ещё того выбора молодости, кибернетики?

– Конечно! Если я чем-то занимался, я никогда не бросал. Когда получил диплом юриста, диссертацию защитил – стал размышлять, каковы перспективные области. И кто бы меня ни убеждал в обратном, я-то знал, что в новом компьютерном веке правовые отношения, компьютерное право не могут остаться без своего законного спроса. В результате тему эту я рассмотрел, пожалуй, первым в стране. Моя статья «Проблемы компьютерного права» была опубликована в 1985 году. А доводы тогдашних скептиков о перспективах отрасли опровергает то, что книжки, одна моя, другая в соавторстве по той же работе – их продолжают цитировать во всех фундаментальных трудах по теме с первого издания 1991 года – «Компьютерная преступность и компьютерная безопасность».

Деннис Тито (США), Талгат Мусабаев и Юрий Батурин

– Была и ещё одна серьёзная тема, которая, вот уж что совсем невероятно, ввела вас во власть, точнее, приблизила к первым персонам в государстве? Расскажите, как это было.

– Начну издалека. В СССР должен был впервые пройти очередной конгресс Международной ассоциации политических наук. Для Советского Союза это было невероятным событием. И вот вдруг конгресс проводят в нашей стране, и приезжают самые знаменитые специалисты.

Случилось так, что в то время, когда я работал в «Энергии» инженером, ко мне пришёл один мой товарищ. Он был международник, окончил Ленинградский университет, восточный факультет – японист. Но занимался он теорией международных отношений. И вот он решил построить какую-то более рациональную доказательную теорию международных отношений на математической основе. Для него представлялось так, что математика и есть универсальная наука. Поэтому, не зная её, он попытался сделать собственную «смычку» дисциплин. Написал статью и принёс её мне – оцени, пожалуйста. Конечно, я понял, что с математической точки зрения статья слабовата, но понял и сильный её замысел. Предложил свой вариант, уже математизированный. Он это тоже прочитал, математическую часть не понял и предложил совместно выступить с докладом. И, как всегда на крупном международном конгрессе, собираются доклады, заявки. Мой друг-то как раз гуманитарий, он мог подать заявку на доклад, работая в академическом институте. Но меня на конгресс не допустили, поскольку я был секретоноситель. До сих пор загадка, как он отвечал на вопросы по математическим выкладкам, ведь он просто добросовестно всё переписал с листа. Но, тем не менее, наша попытка связать математическую аналитику со сферой международных отношений, с прогнозированием на примере переговорного процесса произвела большое впечатление. Прямо там кто-то из американцев-участников предложил купить этот доклад – сразу. Товарищ мой испугался такого поворота, потому что КГБ мерещился всем и везде. Он ответил, что, мол, подумаем, и продавать не стал. Такая вкратце осталась легенда. Я же влюбился в эту тему. Она вдруг для меня открылась: использование математики для создания моделей не только международных, но и вообще социальных явлений, правовых отношений и даже возможных событий в политике. Это очень сложное направление. Сегодня к нему пытаются возвращаться, но тогда это направление становилось модным, только с ним не справились.

– В родном МФТИ Вы начали похожее исследование как профессор: политико-правовой анализ с элементами математического моделирования политических процессов. Это, как мне кажется, современный вид аналитики?

– Благодаря которому и состоялось моё знакомство с большой политикой. Я, когда стал этим заниматься, почувствовал нехватку гуманитарных знаний. Ну можно её восполнять, читая книжки, но можно и системно, когда тебя обучают. И вот я тогда попытался поступить в гуманитарный вуз. А благодаря отбору заявок для конгресса, с которого я начал рассказ, меня приметил патриарх нашей политологии президент Советской ассоциации политических наук и помощник Горбачёва – Георгий Хосроевич Шахназаров. Его интерес ко мне начался с той небольшой статьи.

– По каким критериям или особенностям Вашим как личности сложилось сотрудничество с властью? Вы же и общались с Ельциным, и работали в госструктурах нескольких политических эпох?

– Как раз когда я познакомился со своим будущим шефом Г.Х. Шахназаровым, не только помощником М.С. Горбачёва, но и действительно умным и хорошим человеком, он был ещё и членом Академии наук СССР. Ходил я к нему тогда в высокие кабинеты. И вот он спрашивает: есть ли у Вас какие-то публикации на тему подобной математической аналитики? Я говорю: публикаций нет, кроме тезисов для конгресса. Но у меня есть вот такая рукопись, на машинке напечатанная, которую я написал и сам отпечатал. Толстая, страниц 300, и на 80% состоящая из формул, рисунков схем, текста было меньше. И вот он листал мой «талмуд», так просто листал, потому что читать ему там было нечего. Смотрел, задавал всякие вопросы о жизни. И когда долистал, сказал: ну ладно, поезжайте в Институт государства и права – я позвоню, пусть вас оформляют. Он как раз пробивал после конгресса создание Института политологии. Целый институт ему не разрешили открыть, но сектор политологии в Институте государства и права позволили создать с названием «Теория политических систем и политических отношений». Через какое-то время он меня стал привлекать для выполнения текущей политической работы, для подготовки аналитических записок Горбачёву. Вскоре начался Новоогарёвский процесс: пытались сохранить СССР, в противоположность Беловежским соглашениям недалекого будущего.

На борту космического корабля "Союз ТМ-32"

– То есть правовую базу для сохранения СССР в его новом виде готовили Вы?

– Я участвовал в Новоогарёвском процессе, в подготовке нового Союзного договора. А Шахназаров, получилось так, принял меня на работу дважды, когда я стал его – помощника Президента СССР – консультантом. Причём он-то хотел сделать это и раньше, но не пропускали другие властные кланы. Не от него всё зависело. Но вот однажды он ухитрился так рекомендовать меня Горбачёву – вот Батурин, который написал Вам такой-то документ, а его Болдин никак не хочет на работу оформлять к нам. И Горбачёв взял и написал: оформить. Тогда деваться моим недоброжелателям стало некуда.

Работать во власти я начал явно не из карьерных соображений, был самый конец мая 1991 года, Союзу оставалось жить полгода всего. И это в общем-то было понятно. В тот день, когда СССР распался, я вышел из Кремля, помню, шёл снег, крупные хлопья падали на Ивановскую площадь, покрывая её, и я сквозь эти хлопья просто шёл к метро «Библиотека имени Ленина». Поехал домой, совершенно не представляя, что теперь будет. Не столько со мной, сколько со страной. Так это было.

А буквально на следующий день мне позвонил Женя Киселёв, помните такого? Да, да – «Итоги», тогда на Первом канале. Последние дни 1991 года, декабрь. Он пригласил – я приехал. Мне предложили стать шеф-редактором «Итогов». В общем-то журналистское образование у меня уже было, но газетная специализация. Я сказал: ребята, я же на телевидении не работал никогда и не хочу брать на себя ответственность начальника – для меня всё хозяйство здесь новое. С удовольствием помогу делать программу, но давайте придумайте какое-то другое наименование должности. Назвали меня политическим консультантом. И вот я вместе с Киселёвым и той командой немножко сделал что-то на телевидении. Но первую передачу не готовил, а вот уже дальше, начиная со второй, был в процессе. Мне это всё очень нравилось. Проработал больше года и стал уже подумывать о своей телевизионной программе.

– Но Вас пригласил Ельцин. Не ожидали?

– Сложное было для меня решение. Расскажу по порядку. В 1993 году примерно 15 марта приглашают на заседание Президентского совета, что через два дня состоится. Сказали: тебя Ельцин хочет видеть в Президентском совете. Пришёл, в конце концов это же общественная позиция: советуешь или не советуешь, что нужно делать. То есть деньги за это не получаешь, даже рабочего места у тебя нет. И я вошёл в этот совет. Если помните те дни, то 20 марта Ельцин попытался издать, но не издал, Указ, который Хасбулатов назвал ОПУСом («Об особом порядке управления» страной), история была из жанра триллеров. Затем случилась попытка импичмента Ельцина, которая не удалась. А поскольку я стал членом Президентского совета, в эти жаркие дни мне практически каждый день приходилось ходить в Кремль. Прошло время, и мне снова поступил звонок: Вас просит приехать Борис Николаевич. Пропуск-то у меня был. Приезжаю, жду в приёмной. Там такая «распашонка», как обычно бывает: кабинет, приёмная, а с другой стороны комната для совещаний. Он в той комнате с премьером беседует, с В.С. Черномырдиным. Сижу, жду – выходит Ельцин, здоровается со мной и говорит Черномырдину: «А ты знаком с ним?» Черномырдин отвечает: "Видел его на экране". В «Итогах» же я появлялся. Знакомься, - говорит, – мой помощник". И после паузы: "Если согласится, конечно". Приглашает меня в кабинет. Вот, говорит, собственно, я уже всё сказал: предлагаю вам стать моим помощником по правовым вопросам…

– Но почему Вы назвали своё решение сложным?

– Мне не хотелось идти к нему работать, были серьёзные моральные сомнения, о которых я тогда, естественно, не сказал, а попросил время подумать. Тем более с определённого момента у меня были планы на телевидении, и я имел резоны размышлять при выборе между политикой и творчеством. Кроме того, я же до этого наблюдал Ельцина во время новоогарёвских переговоров. Видел разные ситуации после августовского путча и даже унижения, которым подвергался Горбачёв, в том числе лично Ельциным. И поэтому просто по-человечески мне не хотелось там работать.

Я предложил остаться советником на общественных началах, но Ельцин ответил: «Как же я буду доверять Вашим советам, если я не плачу за них деньги?» Вы, конечно, думайте, сказал он, но недолго… И приподнял со стола так называемый красный бланк уже подписанного указа.

Я ждал, когда вернётся в Москву Шахназаров, хотел с ним посоветоваться. А он лекции читал в Италии. Как член Президентского совета я заказал машину в аэропорт, помог ему с вещами, подвёз до дома. Соглашаться на предложение Ельцина или нет, было моим первым вопросом, на который Георгий Хосроевич молниеносно ответил: «Ни в коем случае!» И лишь поразмышляв, склонился к тому, что есть смысл попробовать. Уже когда мы подъехали к его дому, он резюмировал: «Ты знаешь, надо идти!» Это понимание было связано с тем, что он знал: пост даёт очень многое, а решения лидера нужно иногда корректировать, имея возможность повлиять на многие события, не стоит отказываться от должности только из-за того, что какие-то поступки не нравятся тебе лично.

– И вы согласились?

– Не сразу. Я попросил ещё одной встречи с Ельциным, и тут был свой комизм, поскольку мне кто-то даже сказал: «У тебя только что была встреча с Борисом Николаевичем, а тебе всё мало, у нас вон министры сколько сидят, ждут приёма». Но вопросы были принципиальные, и я всё-таки смог задать их Ельцину: во-первых, если я помощник по правовым вопросам, то моя виза на документах, подписанных Вами, становится окончательной и последней, никто её отменить не сможет? Он сказал: «Обещаю». Далее я сказал, что всегда буду говорить то, что думаю, даже если буду понимать, что моё мнение или позиция не понравятся, а если случится так, что я со своим мнением надоем, – то вы мне об этом скажете, и наша совместная работа закончится. И третье: я понимал, что уже с завтрашнего дня ряд людей начнут докладывать про меня разные компрометирующие обстоятельства, выдуманные, конечно, сначала простенькие, для теста, потом посерьёзнее, пока не дойдут до тех, что помогут меня убрать. Таковы законы власти. Поэтому я сразу сказал: «Если у Вас возникнет какое-либо подозрение, что мои недруги говорят правду, – вызовите меня и спросите сразу, как всё есть на самом деле…» Таких важных вопросов было штук шесть. Только когда мы договорились, я стал помощником президента Ельцина. Но сегодня этот период кажется очень кратким, с начала июня 1993 года и до конца 1997-го.

– Не такой-то уж и краткий. Особенно если учитывать события тех лет – как всё менялось, страна была будто на пороховой бочке. Тем более что Вы стали ещё и помощником президента по национальной безопасности.

– Да, спустя некоторое время, в самом начале 1994 года, Ельцин, после поездки в США позвонил мне и сказал, что ему понадобится – по аналогии с администрацией президента США – помощник президента России по национальной безопасности. И он бы хотел, чтобы им стал я. «Ответ нужно дать прямо сейчас», – сказал президент, видимо, не только памятуя о моей задумчивости, но и зная за собой такую черту: в его окружении были люди, влиявшие на его мнение. Он, как я предполагаю, опасался, что если я не отвечу сразу, его смогут переубедить. И я подумал одну, наверное, самую долгую секунду в своей жизни, перед тем как согласиться.

– Удалось сделать то, чем можно теперь гордиться?

– Сделано было немало. Не буду долго распространяться, приведу лишь несколько примеров, тем более что Вы то и дело заставляете меня чем-то хвалиться. В моей компетенции было курирование всех спецслужб и военные проблемы, иногда темы пересекались с ведением помощника по международным вопросам. Но я лично свою должность помощника воспринимал как то, что я помогаю не только президенту, но и тем службам, которые курировал.

– А что конкретно было сделано, о чём мало кто знает?

– Вы, например, знаете, что Воздушно-десантные войска неделю не существовали в России? Главком десантников Шаманов уже несколько раз просил описать этот факт для книги по истории ВДВ, которую в войсках готовят. А ситуация началась с того, что министр обороны Павел Грачёв, десантник, приблизил подчинённых генералов-десантников настолько, что они приходили к нему по любым вопросам вне очереди. Других военачальников это принижало. Поэтому когда министерский пост занял маршал Родионов, его решением было расформировать ВДВ и слить его с Сухопутными войсками. Когда приказ министра уже вступил в силу, ко мне как к куратору силовиков пришли ветераны ВДВ и стали объяснять, что такое решение ошибочно, и просили, чтобы президент разобрался в этом. Поэтому-то я и доложил Борису Николаевичу. Но даже после того как он лично распорядился отменить указание министра обороны, упразднившее ВДВ как род войск, исполнители постарались спустить указание Ельцина на тормозах. И, по-моему мнению, то, что я отследил выполнение того решения президента, вскоре перевесило чашу весов, на которой неповиновение Родионова определило позже решение о его отставке. Зная это, десантники для музея ВДВ вытребовали у меня экспонат: удобную и вместительную сумку десантника, с которой я во время подготовки к космическим полётам ходил на тренировки. Висели в том музее приказ и поручение Ельцина о восстановлении ВДВ.

– А второй пример? Вы обещали.

– Принято считать, что Указ № 1400, начавший события осени 1993 года, вышел из-под моего пера. Но это не так. Мне пришлось лишь доводить его с юридической точки зрения до ума. Но благодаря моим действиям среди прочего в России сохранился Конституционный суд, который в первом варианте Указа ликвидировался вовсе по прихоти Бориса Николаевича. И кто бы что ни говорил, но у нас была бы другая правовая система сегодня.

– А чем занимается институт, который Вы сегодня возглавляете?

– Первым директором института был Николай Иванович Бухарин, и при нём, и сегодня изучаем историю науки и техники. Институт носит имя Сергея Ивановича Вавилова, который помог возродить ИИЕТ РАН после закрытия. Время, а два года назад институту исполнилось 80 лет, показало, что любые инновации, новые научные работы и открытия невозможны без понимания предыдущего опыта ошибок и прорывов. Изучаем историю математики, физики, техники… Не сомневайтесь, что любые модные и востребованные сегодня инновации смогут состояться только после правильного выбора научного пути, на основе истории науки и техники. Ведь только зная, обо что разбивали лоб твои предшественники на протяжении веков, сможешь правильно, комплексно и успешно решить поставленную задачу.